Еще одна беременная в моей практике была на позднем сроке, тридцать – тридцать две недели. Хорошая девочка, масса соответствовала гестационному сроку[6], без видимых пороков развития. Такие плоды подлежат вскрытию. Девочка должна была родиться здоровой. Мать умерла дома. За время беременности в больницах ни разу не лежала, да и женскую консультацию регулярно, как положено, не посещала, встала на учет по беременности в двенадцать недель и успокоилась. Никаких сведений о том, как протекала беременность, на что жаловалась мать в последние дни, из мужа выудить не удалось. Может быть, она, как у женщин бывает заведено, не жаловалась, полагала, что в особом положении все равно чувствуешь себя не так, как обычно. Я консультировалась по поводу этого случая и с патологоанатомами (ничего судебного в этом случае не нашли – травму, удавление и отравления я исключила), и с акушерами-гинекологами. Без анамнеза, без клиники умирания, в отсутствие внятной медицинской документации (одноразовое посещение женской консультации не в счет, в районную поликлинику умершая тоже последний раз обращалась много лет назад) я работала вслепую, на ощупь, исключая самые невероятные и подбирая наиболее вероятные причины смерти.
Плодное яйцо в матке, диаметром сантиметра два, полупрозрачное, розовато-сероватое, как раздутая икринка с желе внутри. Такой же полупрозрачный скрюченный плод с большой головой и шариками – зачатками ручек и ножек. Беременность около восьми недель.
Я отправила этот случай в отдел особо сложных и комиссионных экспертиз, и комиссия из двух судебно-медицинских экспертов (в том числе меня) и акушера-гинеколога, профессора, проанализировав макро- и микроскопические морфологические признаки в комплексе, решилась выставить эклампсию, тяжелое осложнение беременности. Конечно, случай пошел на КАК, клинико-анатомическую конференцию, вся материнская смертность подлежит разбору. Я до сих пор помню, как напилась потом, после выступления перед главным акушером-гинекологом Москвы. Конечно, женской консультации досталось за то, что плохо звонили, ходили, писали, стучали и упустили. Но история не об этом. И не об асоциальном привкусе, не о слабом, еле уловимом алкогольном душке (у потерпевшей в крови был обнаружен алкоголь в минимальном количестве). Это история про восьмимесячного ребенка, не родившегося на свет. Не могу выкинуть из головы, профессиональная деформация.
Дети
У экспертов есть разные пристрастия в работе, предпочтения или, наоборот, антипатии. Почти полное единодушие в вопросе детей. Вскрытий детей.
Как правило, эксперты вскрывать детей не любят. Особенно женщины. В регионах, где один эксперт на километры, выбирать не приходится. В Москве существовало и отчасти действует до сих пор некое распределение, специализация: исследованиями трупов детей занимались в одном морге, трупы скончавшихся в стационарах от травм, ожогов и отравлений везли в другие морги, а для вскрытия огнестрельных и взрывных повреждений был еще и третий морг. Я детей исследовала, конечно, в интернатуре, в том числе новорожденных, и иногда исследую и сейчас, но это уже подростки с теми же травмами, ожогами или отравлениями. Моя наставница активно настаивала, чтобы я выбирала специализацией детство, потому что роста я маленького, мне физически будет легче. Я ее не послушала, хотя легче действительно было бы.
Я не вижу истории живых людей, я вижу истории болезни. Как Шерлок Холмс, я складываю мозаику из разрозненных кусочков. Передо мной – объект исследования. Я не могу сочувствовать всем. Я не могу умирать с каждым.
Когда дежуришь в составе следственно-оперативной группы, на месте происшествия у тебя нет никакой специализации, ты должен уметь осмотреть и описать все трупы, с разными причинами смерти, в разных состояниях, любого возраста. Самострел из дробовика в рот, когда голова больше по форме напоминает раскрывшийся цветок, мешок с костями с восемнадцатого этажа на козырьке подъезда, мумифицированный дедушка с зажатым в руках клочком газеты двух-трехлетней давности, сине-зеленый раздутый гнилой одинокий алкоголик и прочие. И детей. Новорожденных, грудничков, младших школьников, повесившихся от несчастной любви подростков. Всех.
Для меня самым страшным был мальчик-инвалид, который тихо скончался в своей кроватке при любимых родителях.
Я дежурила по Западному округу, вызов был в пятиэтажку-сталинку, трехкомнатная квартира на первом этаже, коммунальная, потолки три метра, в самой большой комнате живет армянская семья – мать, отец, старшая сестра, лет двенадцати, нормальная, здоровая девчонка, ходит в школу, и мальчик семи лет, имени не помню. Его кроватка стояла на самом светлом месте в комнате, у сестры было раскладное кресло, родители спали на диване.
Я не помню даже, какое заболевание было у него, я помню только его голову. Огромная, с арбуз размером, при этом треугольная, с выдающимся двумя буграми лбом. Редкие черные волосы, прямые, жидкие, лысина на затылке. Лоб и мозговой череп занимают две трети, одну нижнюю треть лицо. Лицо сужается к подбородку, тонкий, маленький, совсем не армянский нос. Крохотный рот с бледными губами, и большие карие глаза навыкате. Тело как у младенца, через бледную синюшную кожу проступают ребра, руки и ноги сломать боишься, когда трогаешь. Кроватка украшена лентами и шарами, на стене напротив самодельная газета с фотографиями родных и мальчика – бабушки какие-то, тетки, смеющиеся усатые мужчины вокруг кроватки. Несколько дней назад был день рождения. Тяжелая врожденная патология, доминирующий синдром в клинических проявлениях – гидроцефалия: нарушение циркуляции жидкости, которая есть внутри и снаружи, под оболочками, головного и спинного мозга. Причины, сопутствующая симптоматика, проводимое лечение – не помню ничего.
На месте происшествия у тебя нет никакой специализации, ты должен уметь осмотреть и описать все трупы. Самострел из дробовика в рот, мешок с костями с восемнадцатого этажа на козырьке подъезда, мумифицированный дедушка, сине-зеленый раздутый гнилой одинокий алкоголик.
Помню свою растерянность перед следователем и родственниками, как описать в протоколе, что я вижу, какие подобрать слова. В семье мальчика очень любили, мама не работала, сидела с ним, сестра помогала. Он не ходил и даже не сидел самостоятельно, только в подушках, что-то мычал, показывал руками и очень часто улыбался, смешливый был. Его лечили как могли, никогда не надеясь ни на что. И вот декомпенсация, и он ушел. Мама говорила не останавливаясь. А я не могла ее прервать. Оперативники давно спали в нашей дежурной газели, участковый ушел сразу же, как встретил нас, следователь бродил под окнами с телефоном. Помню еще, цвела сирень, двор был очень зеленый, ветки лезли в окна, и она же стояла в вазе вместе с розами. Муж подарил на день рождения сына, объясняла мама.
Вредность
Работа судебно-медицинского эксперта проходит во вредных условиях труда, за это нам дают молоко и доплачивают. Считается, что эксперты проводят две трети своего рабочего времени в секционном зале, контактируя как раз с факторами вредности – трупным материалом и формалином. Рабочий день эксперта – пять часов при шестидневной (с субботой) и шесть – при пятидневной рабочей неделе. Сокращенный рабочий день при вредном производстве. Полчаса обязательно предусмотрено на обед. Конечно, среди нас есть умельцы, которые за пять часов вскроют десяток трупов и напишут акты их исследования, но это скорее исключения из правил, причем чаще не самые добросовестные, даже откровенные халтурщики. Две трети положенного по рабочему графику времени эксперт действительно проводит в секционном зале, а бывает и того больше. Рабочий график строго регламентирован, а вот экспертная нагрузка не постоянна и зависит от объема работы, попросту говоря, от количества поступивших за сутки трупов, от количества умерших на вверенной территории.
Работа эксперта – это качели по принципу то густо, то пусто. И главная особенность, необходимая для выживания в нашей профессии, – адаптивность к пиковым нагрузкам. В секционном зале эксперт проводит исследование трупа, которое под диктовку фиксирует лаборант: сейчас на компьютере, с возможностью скакать по тексту, открывать сразу несколько окон, бесконечно исправлять и дополнять и возвращаться к написанному, недавно – на печатных машинках. То, что эксперт диктует, и то, что получается в конце, называется Актом или Заключением (не будем вдаваться в юридические тонкости) судебно-медицинского исследования трупа. Конечный продукт, помимо всего увиденного и продиктованного в секционном зале, включает еще результаты лабораторных исследований, диагноз и выводы – мотивированное заключение эксперта о причине смерти. Поэтому в секционном зале работа эксперта не заканчивается. Он до вечера сидит в кабинете и ожесточенно долбит по клавишам. При этом приходится много думать и тщательно подбирать выражения и слова, которые он напишет в заключении, потому что «все сказанное может быть использовано против вас».
Главная особенность, необходимая для выживания в нашей профессии, – адаптивность к пиковым нагрузкам. В секционном зале эксперт проводит исследование трупа, затем до вечера сидит в кабинете и ожесточенно долбит по клавишам, подбирая слова для заключения.
Главная проблема нашей работы заключается в том, что экспертиза находится на стыке двух автономных, но взаимодействующих жестких систем со своими правилами, законами и порядками – на стыке медицины и юриспруденции. Экспертиза называется судебно-медицинской, но относимся мы к Министерству здравоохранения, находимся у них в подчинении, из их кормушки выделяют наш бюджет. Однако работают судебно-медицинские эксперты по постановлению или направлению органов следствия и дознания, сотрудников полиции или по определениям суда. Никакой врач, даже министерский чиновник, не может направить на судебно-медицинскую экспертизу труп или живое лицо (как говорят, снять побои). Мы не носим погоны, но работаем по Уголовно-процессуальному и Уголовному кодексам Российской Федерации. Кроме УК и УПК, есть еще федеральные околомедицинские законы, приказы Министерства здравоохранения, внутренние распоряжения, регулирующие нашу деятельность. Вот и получается, что акты судебно-медицинского исследования трупов должны соответствовать нескольким взаимоисключающим требованиям. С одной стороны, мы врачи и пользуемся всей медицинской терминологией, с другой – заключение эксперта пишется для органов следствия и дознания и должно быть понятно именно заказчику. Коллизия серьезная и мучительная.