Какому-нибудь участковому Иванову, который получает акт судебно-медицинского исследования трупа бабушки девяноста двух лет, важно понять в первую очередь, убили ли бабушку, не дай бог, или, может быть, опоили тем самым клозапином (лепонексом), который сменил клофелин, а перед тем аккуратно подписали с бабушкой договор ренты, или просто давно живет одна, не нужна никому и вот скончалась от болячек и старости. Ему глубоко плевать, от чего, по сути, умерла бабушка, если никто не покусился на ее жизнь. И были золотые времена, еще лет тридцать назад, сама я их уже не застала, когда эксперты писали в заключениях, что смерть гражданина такого-то не насильственная, наступила от сердечно-сосудистой недостаточности, а уж причина этой самой недостаточности не установлена. Времена золотые прошли. И участковые Ивановы ломают теперь головы над выводами типа «Смерть гр-на такого-то, шестидесяти лет, наступила от понтинного миелинолиза[7]», или «от миастении[8] с бульбарными нарушениями», хотя далеко не все врачи вспомнят, что это такое, а эксперты все дольше сидят на работе и корпят над буковками.
Любовь
Как-то в понедельник я получила на вскрытие два трупа. Оба с колото-резаными ранениями, оба молодые, мальчик и девочка, как сказал мне заведующий. Две-три насильственных смерти подряд вскрывать тяжело, но заведующий меня успокоил. Несколько ран у девочки, а мальчик вообще самоубийца с изрезанными руками.
У судмедэкспертов труп с одним, двумя-пятью, до десяти, колото-резаными ранениями считается лучше, чем скоропостижный мужчина средних лет с острым сердечным приступом. У таких мужчин патология, как правило, достаточно проступает, чтобы не очень ломать голову, но не запущена окончательно, писать много не нужно. Так и с колрезом, по крайней мере, все понятно с причиной смерти, а при скоропостижной смерти от заболевания еще нужно разбираться. Поэтому я не очень переживала в тот понедельник. Но те два вскрытия растянулись в итоге на два дня.
Дело было летом. Девочка, шестнадцати лет, найдена в кустах около стадиона. Клетчатая рубашка, майка, внизу почему-то только капроновые колготки и трусы, ни брюк или юбки, ни обуви. Вся в крови, по следам крови и не проследишь особо, откуда куда текло, где брызги, а где капли, помарки – хаотичные, смазанные, подсохшие отпечатки. Белые волосы, натуральная блондинка, ссохлись от крови.
Все особенности и повреждения на трупе описываются по принятому в судебной медицине плану, фиксируются на схемах и фотографиях. В случае с колото-резаными повреждениями эксперт по морфологическим особенностям ран на коже должен установить основные характеристики орудия, выявить его особенности, если есть, и определить, одним ли ножом наносились ранения.
Мы не носим погоны, но работаем по Уголовно-процессуальному и Уголовному кодексам Российской Федерации. Кроме УК и УПК, есть еще федеральные околомедицинские законы, приказы Министерства здравоохранения, внутренние распоряжения, регулирующие нашу деятельность. Получается, что акты СМэ трупов должны соответствовать нескольким взаимоисключающим требованиям.
Для более точной идентификации орудия преступления эксперт изымает кожные лоскуты с ранами, высушивает их на картонной подложке и передает органам следствия. Если следствие находит нож, назначается медико-криминалистическая экспертиза: медицинские криминалисты, тоже врачи по образованию, сотрудники Бюро судмедэкспертизы, изучают тщательно и подробно изъятые кожные лоскуты, представленным ножом делают экспериментальные повреждения и проводят сравнительный анализ. Теперь, я думаю, понятно, как важно эксперту у секционного стола решить, какие именно раны изымать. Конечно, это легко сделать, если рана одна или даже пять. А если десять? Или двадцать, пятьдесят, сто двадцать?
Иногда эксперты в таких случаях пользуются негласным правилом, давно выведенным старшими товарищами опытным путем, – изымают кожные лоскуты со «смертельными» ранениями, с теми, которые каждое само по себе причинило тяжкий вред здоровью. Или изымают раны, которые, как я говорила, отличаются по своим морфологическим характеристикам: например, по особенностям концов ран видно, что какие-то причинены однолезвийным клинком ножа, имеющим обух, а какие-то двулезвийным клинком, кинжалом, или по краям некоторых ран можно заподозрить, что на лезвии есть зазубрины.
У моей девочки я насчитала двадцать восемь ран. Голова, шея, верхние и нижние конечности. Места расположения не самые типичные, ни одной раны в области туловища – ни в грудь, ни в живот. Голова – вы представляете себе, чтобы в голову тыкали острым ножом, а не долбили чем-нибудь тупым и твердым? Шея навевает ассоциации с казнями и жуткими расправами современных террористов: жертва на коленях, ее держат за волосы, голова запрокинута. Руки и ноги (раны располагались на бедрах) более или менее понятны. Руками жертва защищалась, бедра попадали под нож скорее случайно, когда жертва отползает, закрывает инстинктивно лицо, голову, а преступник нависает над ней. Казалось бы, что, кроме количества и длительного описания, может быть сложного и необычного в множественном колрезе? Раны все похожи, главное – определиться с концами, они могут быть остроугольными, закругленными, П-, М-образными, в зависимости от наличия и ширины обуха клинка, определиться с длиной ран, по которой потом устанавливают ширину клинка на уровне погружения, и уяснить направления и длины раневых каналов. В общем, задачи чисто технические, на скрупулезность, последовательность и внимательность. Двадцать восемь ран оказались все разными. Разной длины, разной формы: дугообразные, в разных направлениях, в виде тупых углов разной величины, открытых в разные стороны, с разными длинами ветвей, в виде ломаных и волнообразных линий. Описание повреждений заняло у меня почти полдня, в растерянности, занервничав, я пыталась собрать в единую картину всю эту мозаику. Примерно к обеду от оперов из уголовного розыска я знала, что на месте преступления изъяли один нож, а все раны производили впечатление, что причинены они множеством ножей разными людьми.
В случае с колото-резаными повреждениями эксперт по морфологическим особенностям ран на коже должен установить основные характеристики орудия, выявить его особенности и определить, одним ли ножом наносились ранения. Для более точной идентификации орудия преступления эксперт изымает кожные лоскуты с ранами, высушивает их на картонной подложке и передает органам следствия.
Исследование раневых каналов тоже поначалу добавило сумятицы. Не было ни одного ранения с повреждениями очевидно жизненно важных органов – сердца, легких, мозга, почек, печени или хотя бы селезенки. В раневых каналах в области конечностей не обнаружены повреждения крупных сосудов. Четкие, ясные, красивые и логичные картины на вскрытиях встречаются, увы, не очень часто.
В тот раз все сложилось после одного случайного движения. Санитар поправлял труп на секционном столе и закинул девочке руки за голову – в просвете сквозной раны на правой кисти между большим и указательным пальцами мелькнула похожая рана на голове.
Потом я «прикладывала» руки девочки к голове, шее и бедрам уже сама, сравнивала и сопоставляла. Классическая колото-резаная рана линейной формы, длина раневого канала превышает длину кожной раны. Не было ни одной классической раны.
Естественно, форма части тела, куда наносится повреждение, и ее особенности влияют на форму и особенности раны. Голова шарообразная и подвижная, шея и конечности цилиндрические и тоже подвижные. Сопоставлять и объединять раневые каналы на руках и других частях тела при колото-резаных ранениях нельзя, это лишь догадки и предположения, но именно они помогли мне сориентироваться.
Я еще раз внимательно прочла протокол осмотра места происшествия, представила себе описанные примятые, поломанные, в крови кусты, лужи на дорожках и нарисовала в воображении, как все было. Это непрофессионально, не входит в задачи судебно-медицинского эксперта, но очень помогает сохранить веру в себя, когда обстоятельства произошедшего соответствуют обнаруженным повреждениям.
Проверить свои догадки сразу же у секционного стола я не могла, не смогла и потом, ценность их была в том, что я наконец-то уложила в единую правдоподобную картину морфологию повреждений. Все раны были с дополнительными разрезами, которые образуются при упоре на лезвие, например, при извлечении клинка. Девочка выворачивалась, закрывалась, почему-то не убежала, а убийца то ли играл, то ли был в состоянии аффекта. Умерла она от кровопотери из всех ран, самой серьезной была рана шеи с повреждением щитовидной железы и сосудов, ее кровоснабжающих. Что там произошло на самом деле, узнать не получилось: мой второй труп в понедельник, мальчик с множественными резаными ранами, оказался тем самым убийцей.
Его нашли недалеко от стадиона, в заброшенном здании. Вся упаковка лезвий для опасных бритв была использована. Обе руки и шея – области, как говорят судебно-медицинские эксперты, доступные для нанесения повреждений собственной рукой, – превратились в огромные раны, даже не раны, а сплошные раневые поверхности, по краям которых кожа свисала лоскутами, мышцы изрезаны на отдельные пучки и волокна, бахромой торчали сухожилия.
Самая большая трудность в таких вскрытиях – найти поврежденные более или менее крупные сосуды, подтвердить объем кровопотери. Сосуды сокращаются, и концы перерезанных полностью артерий или вен в поврежденных тканях обнаружить сложно, они «поднимаются» и «опускаются» выше и ниже ранений.
У моей девочки я насчитала двадцать восемь ран, все разные. Разной длины, разной формы: дугообразные, в разных направлениях, в виде тупых углов разной величины, открытых в разные стороны, с разными длинами ветвей, в виде ломаных и волнообразных линий.
Эксперты пользуются разными методами и приемами. Послойно сепарируют мягкие ткани, делают разрезы выше или ниже повреждений, находят там сохранившиеся участки сосудов, заводят в них зонды и по зондам ищут перерезанные концы – работа, которая приносит профессиональное удовлетворение. Поврежденные сосуды шеи и верхних конечностей я тоже нашла в тот раз. Что случилось на стадионе, никто так и не узнал. Свидетелей не было, камер тоже не оказалось.