Ни один самый последний дурак не попал бы в столь бессмысленную ситуацию, ругала себя Тереза. Она оказалась одна, в темноте, запертая с умственно отсталым человеком, а возможно, еще и убийцей. Как можно быть такой легкомысленной? К тому же у нее не было ни кремня, ни огнива, чтобы зажечь факел.
Так она и сидела в мертвой тишине, слыша лишь собственное дыхание – тяжелое, прерывистое, словно у старика, с трудом проталкивающего воздух сквозь гортань. Удостоверившись, что кузнец ушел, она встала и начала ощупывать стену, пытаясь сориентироваться. Вдруг рука попала во что-то скользкое, и Терезу чуть не вырвало от отвращения. Наконец она добралась до окна, заколоченного досками.
Она попала в ловушку.
Тереза схватила кочергу и начала размахивать ею перед собой, потихоньку продвигаясь вперед. Свободная рука по-прежнему скользила по стене, то и дело натыкаясь на железные кольца и цепи. Вдруг мрак в конце коридора немного рассеялся, и девушка различила сначала какую-то тень, потом из полутьмы выступила чья-то съежившаяся на полу фигура, и наконец она ее узнала. В слабом свете, сочившемся сквозь крышу, Тереза разглядела Борова, обхватившего собственные колени и напоминавшего огромный зародыш.
Казалось, он спал, но девушка все равно испугалась, так как не сразу заметила привязанные к ногам цепи. Глядя на него, она подумала, что еще не поздно уйти, кликнуть караульного и честно признаться в содеянном. Конечно, ей достанется, возможно, даже палкой, но по крайней мере она останется жива. Вдруг Боров резко всхрапнул, и Тереза чуть не закричала, но вовремя сдержалась.
А Боров продолжал спать.
Когда он пошевелился, на лодыжках у него что-то блеснуло, и девушка, поняв, что это цепи, с облегчением возблагодарила Господа.
Прежде чем подойти поближе, она глубоко вздохнула, сделала несколько шагов и остановилась возле треснувшей миски с остатками еды. Дальше двигаться было опасно – Боров мог до нее дотянуться, поэтому она слегка наклонилась, чтобы получше рассмотреть его. Спутанные грязные волосы, разодранная одежда, на лице – засохшая кровь. Даже во сне веки его были приоткрыты и сквозь них виднелись застывшие, как у зарезанной свиньи, зрачки. Он тяжело дышал и иногда хрипло кашлял, каждый раз пугая девушку.
Наконец она решилась – дотронулась кочергой до его ноги, и Боров тут же поджал ее, словно от укуса насекомого. Тереза вздрогнула, но продолжала тихонько толкать его, пока он не очнулся. Сначала Боров не понимал, что происходит, но мало-помалу пришел в себя, а увидев девушку, испугался и попытался отодвинуться, насколько позволяли цепи. Его страх воодушевил Терезу, однако на всякий случай она держала кочергу наготове, чтобы пробить ему голову, если он попытается напасть.
Спустя несколько минут Боров приблизился, волоча одну ногу, и взгляд его не предвещал никакой опасности.
Они молча смотрели друг на друга, потом Тереза полезла в карман.
– Это все, что у меня есть, – и она показала ему остатки яблочного пирога.
Боров протянул дрожащие руки, но девушка предпочла положить еду в миску и отойти. Парень и так, и этак старался взять хотя бы кусочек, а когда ему это не удалось, опустил лицо и стал есть прямо из посудины, будто зверь. Покончив с едой, он издал какой-то нечленораздельный звук, который Тереза приняла за благодарность.
– Мы вытащим тебя отсюда, – пообещала она, не зная, как выполнить такое обещание. – Но мне потребуется твоя помощь, понимаешь?
Боров опять что-то булькнул в ответ.
Тереза до изнеможения задавала ему вопросы, пока не убедилась, что парень действительно ничего не смыслит: он кривлялся, изуродованными руками двигал туда-сюда миску или просто смотрел в сторону. Однако, услышав имя Ротхарт, начал бить себя по голове, словно окончательно сошел с ума, а когда Тереза повторила его, показал остатки еще кровоточащего языка. В этот момент в коридоре раздался скрежет замка, и только Тереза успела спрятаться, как появился караульный с факелом. Она затаилась, пока тот не ушел, потом со всех ног бросилась к выходу и бежала до самого аббатства.
Даже встретившись с Алкуином, Тереза не сразу смогла говорить – так запыхалась, а когда немного отдышалась, попыталась вывалить на него все сразу, сбиваясь и отчаянно жестикулируя, поэтому Алкуин, как ни старался, ничего не мог понять. Наконец, девушка перевела дух.
– Я знаю, кто виноват, – заявила она с улыбкой триумфатора.
Затем, уже спокойнее, рассказала о своем походе на скотобойню, не упустив ни одного душераздирающего эпизода, но сюрприз оставив на потом. Алкуин слушал ее очень внимательно.
– Ты не должна была ходить туда одна, – упрекнул он Терезу.
– И вот тут, – продолжила она, не обращая внимания на его слова, – услышав имя рыжего, он стал с такой силой лупить себя по голове, что я испугалась, как бы он не расшиб ее, а потом показал, что этот человек сделал с его языком. Это ужасно.
– Он дал понять, что его изуродовал именно Ротхарт?
– Нет, но я уверена, это сделал он.
– Я бы не был так в этом уверен.
– Я вас не понимаю. В чем дело?
– Сегодня утром Ротхарта нашли мертвым на мельнице. Он умер от отравления спорыньей.
Тереза сразу сникла. Вот тебе и раз! Она рисковала жизнью ради открытия, которое, как выяснилось, яйца выеденного не стоит. Только она собиралась произнести это вслух, как Алкуин заговорил снова.
– Есть кое-что еще. Похоже, на мельнице очень стараются поскорее продать всю муку, так как болезнь уже распространилась повсюду. Церковь Сан-Иоанн переполнена, больница тоже.
– Но в таком случае нам будет проще задержать виновного.
– Каким образом? Он не дурак и смешивает зараженную муку с хорошей. Кроме того, люди ведь не знают, откуда берется болезнь.
– Можно поспрашивать больных и даже их родственников, если нужно.
– Думаешь, я этого не делал? Однако муку ведь приобретают не только на мельницах, но и на рынке, и на фермах, и просто в домах, ее обменивают на другие товары, например на мясо или вино. Кроме того, есть еще готовый хлеб, который едят в тавернах, покупают у пекарей или бродячих торговцев. Иногда пшеничную муку смешивают с ржаной, чтобы хлеб дольше не черствел. – Алкуин задумался. – Каждый больной рассказал мне свою историю, отличную от остальных, будто заражен уже весь город.
– Все это очень странно. Если этот человек так умен, как вы говорите…
– Очень, я в этом не сомневаюсь.
– …тогда он должен быть связан с разными продавцами муки, и они ему доверяют.
– Вполне вероятно.
– Возможно, он передал кому-то из них часть зараженной муки, чтобы расширить круг подозреваемых.
– Ты имеешь в виду соучастников?
– Не обязательно. – Тереза чувствовала, что ей в голову пришла неплохая мысль. – Он мог хранить муку в разных амбарах, даже не зная их хозяев, которые потом продавали ее повсюду, что объясняет появление новых больных.
– Может быть, – признал Алкуин, удивляясь ее сообразительности.
– Что же касается Борова…
– Да?
– …то язык ему отрезал все-таки рыжий.
«Язык ему отрезал все-таки рыжий».
По дороге к больнице Алкуин обдумывал слова Терезы. А вдруг он поспешил с выводами? Ведь он видел тело Ротхарта только издали, и хотя ему показалось, что он различил на ногах следы гангрены, но причиной его смерти могла стать вовсе не спорынья. Трудно поверить, что такого здорового и упитанного человека болезнь могла поразить чуть ли не в одночасье.
– Я должен пойти на мельницу, – неожиданно заявил Алкуин, – а ты иди в больницу, запиши имена последних больных, узнай, где они живут, что ели, когда почувствовали себя плохо, – в общем, все, что, на твой взгляд, может нам помочь. После этого возвращайся в город. Встретимся в соборе после сексты, – добавил он и, не дожидаясь ответа, развернулся и чуть не бегом бросился назад.
Придя в монастырь, Тереза увидела, что народ валом валит сквозь открытые ворота. Видимо, наплыв пострадавших был такой, что свечника и других монахов послали в больницу на помощь. Благодаря кольцу Терезе не пришлось стоять в длинной веренице родственников, ожидавших известий, и она быстро попала внутрь. Узнав ее, больничный служитель только попросил ее не мешать монахам, которые сновали туда-сюда, словно пчелы в улье.
Девушка не знала, с чего начать. Более тяжелые больные чуть не вповалку лежали внутри на наспех сооруженных постелях, остальные в ожидании хоть какой-нибудь помощи теснились во дворе. Некоторые страдали от сильных болей в конечностях или галлюцинаций, однако большинство были просто перепуганы. Оказалось, епископ и аббат решают, стоит ли сжечь зараженные дома и закрыть городские ворота. Это удивило девушку. Конечно, она слышала о подобных мерах, но они применялись в других случаях, а здесь речь шла всего-навсего о спорынье в муке. Все-таки нужно убедить Алкуина рассказать о причине болезни, хотя он и против этого.
По прошествии двух часов Тереза уже знала многое, например, то, что по крайней мере одиннадцать больных никогда не ели пшеничный хлеб. Покончив с расспросами, она собрала свои пожитки и вернулась на епископскую кухню, где застала Хельгу Чернушку за чисткой котелков, которые, похоже, использовали не для приготовления пищи, а в качестве молотков. Увидев ее, женщина бросила свое занятие и сообщила, что весь город в страхе из-за неизвестной болезни.
– Не вздумай есть пшеничный хлеб, – ответила на это Тереза и лишь в следующую секунду сообразила, что Алкуин рассердится на нее за эти слова. Впрочем, теперь никакой хлеб нельзя есть.
Еще Хельга Чернушка сообщила, что Алкуин оставил в амбаре мешок пшеницы с мельницы Коля и никому не велел прикасаться к нему. Тереза тут же пошла к мешку, отсыпала в тряпочку горсть и одно за другим просмотрела все зерна. Спорынья нашлась лишь в четвертой горсти. Видимо, Алкуин все-таки что-то выяснил.
Он вернулся незадолго до сексты с целым ворохом новостей. Оказывается, труп рыжего увезли подальше от города, в котловину, где сжигают тела умерших от проказы, но, к счастью, Алкуину удалось увидеть его еще до сожжения.