тые фотографии, они демонстрировали, насколько на самом деле скучен и незрелищен бой. Чтобы делать сенсационные снимки, нужны везение и скорость. Большинство таких картинок на следующий день после публикации уже никому не нужны. А вот солдат, снятый в бою под Троиной, через десять лет посмотрит на фотографию, сидя у себя дома, в Огайо, и скажет: «Да, так все и было».
Прелестная деревенька на холме лежала в руинах. Немцы, державшие оборону, ночью отступили, оставив мертвых и раненых мирных жителей на произвол судьбы. Мы встали на маленькой площади перед церковью, совершенно выдохшиеся и полные отвращения. «Все бессмысленно: эта битва, эти смерти, эта съемка…» – так думал я. Мои размышления прервал Тедди Рузвельт, который всегда появлялся в самый ответственный момент. Он легонько ткнул меня своей тростью и сказал: «Капа, в штаб дивизии пришло уведомление о том, что ты теперь работаешь на журнал "Life"».
Я так долго ждал эту новость, так на нее надеялся. Но теперь, когда она пришла, я не обрадовался. Безработный враждебный иностранец, которого я покидал в Троине, был гораздо больше причастен к этой войне, чем официально аккредитованный фотограф журнала «Life».
Блудный сын возвращался в Палермо на джипе. По дороге генерал Тедди читал стихи, а лейтенант Стивенсон распевал ковбойские песни. У меня кружилась голова. Мы остановились перекусить, но я отказался от еды. Мои попутчики заметили, что я какой-то бледный. Сомнений не было, малярию и новую работу я заполучил одновременно.
В госпитале кормили отвратительно, зато там была симпатичная медсестра. Я не мог ничего есть, и доктор попросил сестру выдавать мне каждый день несколько рюмок виски, чтобы разбудить во мне аппетит. Медсестра принесла подшивку американских газет, и я обнаружил, что мои снимки высадки на Сицилии были использованы буквально всеми американскими изданиями. Я нигде не упоминался. Но это с лихвой компенсировал журнал «Life». Фотографии взятия Палермо они поместили на семи первых страницах журнала. Там было не только мое имя, набранное жирным шрифтом, но даже моя физиономия в небольшой рамке. Это значило, что я штатный фотограф этого журнала.
ТРОИНА, СИЦИЛИЯ, 6 августа 1943 года. Американские войска бомбили и обстреливали эту высоту в течение недели. Как выяснил Капа, войдя в Троину вместе с первым американским разведотрядом, все это время в городе оставались мирные итальянские жители.
ТРОИНА, СИЦИЛИЯ, август 1943 года
ТРОИНА, СИЦИЛИЯ, август 1943 года
Я спросил у сестрички, где в Палермо можно найти хорошую еду. Она сказала, что при отеле «Excelsior» есть один очень симпатичный нелегальный ресторан. Замерив пульс, она сообщила, что у меня все еще температура и что когда стемнеет, можно будет незаметно выбраться из госпиталя через окно подвала.
Мы ели прекрасный стейк и пили местное шампанское. В общем, все было отлично. Вернулись мы довольно поздно – окно оказалось запертым.
Я поступил как кавалер из восемнадцатого века. Отпустил медсестру, а сам вошел в госпиталь через главный вход и сказал, что я новый пациент. «Кажется, у меня малярия», – добавил я. На меня снова оформили все бумаги. К сожалению, я попал в свою же палату, и осматривать меня пришел тот же доктор. На этот раз меня «уволили» из госпиталя.
VII
Сицилийская операция завершилась. Меня отправили обратно в Алжир. В главном журналистском штабе кипела работа. В зале заседаний, где обычно горстке репортеров зачитывали официальные сообщения, я обнаружил огромное сборище знаменитых обозревателей. Быстрый захват Сицилии вкупе с надвигающимся вторжением на материковую часть Европы заставил их покинуть американские офисы и слететься целой стаей сюда, в Алжир.
Зал гудел от многочисленных голосов. Гадали, где и когда Оно начнется, обсуждали воздушную мощь нашей армии и ее слабые места, а также вопросы снабжения. На мою голову, забитую хинином, вся эта болтовня не произвела ни малейшего впечатления, и я решил удрать. Хотелось найти отдельную комнату с большой, хорошей кроватью. Мне нужен был душ, свежие полотенца и кнопка вызова горничной.
В Алжире было только два больших отеля. На холме стоял «St. George», в котором разместился военный штаб Эйзенхауэра. В гавани был отель «Aletti», номера в котором были забронированы для генералов, прибывающих с фронта, дипломатов и военных корреспондентов, особо важных персон Свободной Франции, все еще важных персон Вишистской Франции, ну и конечно, для лучших представительниц древнейшей профессии.
Когда я добрался до «Aletti», сержант-квартирьер вместо ключа от комнаты выдал мне несколько хорошо отрепетированных фраз. Он сказал, что в ноябре 1942 года в Алжире было 22 аккредитованных военных корреспондента, и мэр города выделил для них десять номеров гостиницы. Теперь же, в августе 1943-го, в городе около 150 аккредитованных журналистов, а номеров по-прежнему десять. Я стал с ним препираться. Он пожал плечами. «Номера – на третьем этаже. Можете попытать счастья».
Шансов на отдельную комнату практически не оставалось, но я все еще рассчитывал на душ и звонок. Я заходил во все комнаты подряд, спрашивая, нет ли свободной кровати, потом стал умолять поделиться хотя бы местом на полу, но все тщетно. Не только не было свободных кроватей – каждый метр площади был занят койкой или спальником. Люди жили даже на балконах.
Я расположился вместе со своим спальником в пустом углу коридора и впал в уныние. В этот момент надо мной нависла 230-фунтовая туша – это был мой бывший босс Квентин Рейнольдс. Он обрадовался, услышав, что у меня есть работа, и сказал, что по поводу комнаты я могу не беспокоиться. Приехав из Лондона, он познакомился здесь с кротким маленьким человеком, представителем некого учреждения под названием Британский совет. Судя по всему, это было какое-то очень важное учреждение, поскольку маленькому человеку выделили номер с двумя кроватями и балконом. В одной из них спал Квентин. Он сказал, что его маленький друг наверняка не станет возражать, если немного места на полу займет дружелюбный венгр.
Придя вечером в номер, маленький друг обнаружил, что я лежу, растянувшись у него на полу. Он извинился, что разбудил меня, и выразил надежду, что я чувствую себя достаточно комфортно. Я что-то пробубнил в ответ и сразу же уснул.
На следующее утро нас разбудил Кларк Ли, самый красивый из иностранных корреспондентов, прославившийся не только своими репортажами, но и тем, что выжил в Батаане. Тем утром он был не так красив, как обычно: его лицо было раздуто флюсом. Он одной рукой показал на щеку, второй – на кровать. Маленький кроткий джентльмен из Британского совета любезно уступил ему свое место, и Кларк со стоном рухнул в постель.
Вечером хозяину кровати вновь удалось завладеть ею. Едва мы собрались укладываться, как дверь распахнулась и в номер вошел Джек Белден, самый милый и самый угрюмый корреспондент в мире. Он молча расстелил спальник и забрался в него. Мы почувствовали, что хозяин номера ждет объяснений, и предположили, что Джек вместе с войсками генерала Стилвелла отступал из Бирмы.
Около полуночи пришел Эрни Пайл. Это был самый скромный человек на свете. Он извинился за вторжение, но едва ли в этом была необходимость: в компании далеко не миниатюрных джентльменов присутствие его худощавой персоны было практически незаметно.
Казалось бы, для одного вечера и этого многовато, но нам предстояло проснуться еще раз. Теперь нас навестила дюжина немецких самолетов. Они летели очень низко. Бомбы падали совсем рядом с нашими окнами. Мы остались на месте, но надели каски. У джентльмена из Британского совета каски не было – он решил, что ему будет спокойнее под кроватью. Кларк Ли не стал возражать и остаток ночи провел на кровати.
Весь следующий день мы ждали звонка из пресс-службы: сидели в номере, скучая и немного опасаясь новых налетов, и без конца болтали о предстоящем большом наступлении. Днем, с тремя бутылками алжирского шнапса, в номер ввалились Джон Стейнбек и Хуберт Ренфро Никербокер по прозвищу «Рыжий». Они утверждали, что шнапс обязательно поможет Кларку Ли. Вкус у этого напитка был невыносимый, но допустить, чтобы больной выпил все это один, мы не могли. Так что мы дружно взялись за дело и опустошили бутылки, избавив таким образом Кларка от смертельной опасности. Тем временем Стейнбек и Никербокер без лишних слов разложили спальники на балконе.
С тех пор каждое утро наша коммуна просыпалась во все расширяющемся составе. С балкона открывался прекрасный вид на гавань. Все новые и новые корабли заполнялись солдатами, пушками и самолетами. Промежутки между большими кораблями постепенно занимали маленькие десантные баржи. Час близился.
Когда в номере было уже почти не пройти из-за лежащих там людей, нам позвонили и позвали в штаб. Мы упаковали свои каски и спальники и ушли, оставив нашего маленького хозяина совершенно одного в пустой комнате.
Мы ввалились гурьбой в штаб пресс-службы. Его глава, подполковник Джо Филлипс, вызывал нас к себе в кабинет по одному. О самой операции нам не сказали ни слова, сообщив лишь, что отныне мы будем «изолированы». Каждого из нас приписывали к определенной дивизии. Когда подошла моя очередь, Филлипс сказал: «Капа, я уверен: Вы родились парашютистом!» «Вообще-то я родился венгром», – возразил я. Он рассмеялся. «Я думаю, лучше придерживаться первой версии».
Через несколько часов меня привезли на аэродром в Каируан. Когда я был здесь шесть недель назад, самолеты и планеры были расставлены в точно таком же порядке. Однако теперь у всех С-47 на носу были нарисованы маленькие белые парашюты по числу операций на вражеской территории.
Крис уже ждал меня и поздравил с возвращением. «Я знаю, ты устроился на работу, теперь все будет официально. Ну как там Пинки?»
Я ответил, что у нас с ней все в порядке. Он был разочарован: «Ты скучный, как все журналисты, – сказал он. – Зато у меня для тебя новости. Тут есть такой Си Корман из