словами, ненависть в истерии первична. Поскольку у всех нас есть скрытая или потенциальная истерия, примат ненависти к брату или сестре может помочь объяснить «истерическое» сексуальное насилие. Важные проявления ненависти не получили достаточного объяснения. Например, педиатр и психоаналитик Дональд Винникотт (неявно споря с понятием Мелани Кляйн о врожденной зависти и деструктивности, проявляющейся в том, что ребенок в фантазии нападает на мать) подчеркивал, что опыт его работы, идущий вразрез с наблюдениями Кляйн, убедил его в том, что ненависть матери к ребенку предшествует ненависти ребенка к матери. Винникотт, однако, не задавался вопросом, откуда взялась ненависть матери, если она сама не испытывала ненависти в детстве или в раннем возрасте2. Однако он отметил одну особенность, которую никогда не связывал со своими размышлениями о природе ненависти матери.
Он говорил о том, что сестры и братья могли бы любить друг друга, если бы у них сначала был доступ к достаточному количеству ненависти друг к другу. Тем не менее я думаю, что, прежде чем делать выводы о первичности ненависти или любови, нам необходимо уточнить, что имеется в виду под ненавистью и любовью.
Рис. 3. «Маленький ребенок любит, даже обожает сиблинга…». Две сестры (фотография публикуется с разрешения Клэр Коулман)
Амбивалентность является условием человеческих отношений. Но даже мысли об амбивалентности предполагают двойственность – любовь и ненависть. Язык, сама мысль, требует разделения. Жить в точке амбивалентности невозможно. В клинической работе каждый стакивается с такими моментами и переживает их. Обычно нам это кажется недопустимым, поскольку амбивалентность указывает на то, что в нашей любви есть доля негативных переживаний, и мы не хотим присваивать этот негатив. Но не это является проблемой. Проблема в том, что человек испытывает две совершенно противоположные эмоции одновременно, и это ощущение не жизнеспособно. Тем не менее это то, что испытывает каждый ребенок, и этот его опыт передается или воплощается посредством братьев и сестер. Маленький ребенок любит, даже обожает сиблинга, который уже существует, а также сиблинга, который может появиться в будущем, а может, и не любит. Это аффективное нарциссическое состояние, которое в дальнейшем может перерасти в любовь. Оно отсекает нарциссическую любовь. Однако именно ненависть ставит то, что мы можем назвать первой психической отметкой. Нарциссическая любовь к новому ребенку (или ребенку, который уже существует) сравнима с тем, что Майкл Балинт (1952) назвал «первичной любовью». «Первичная любовь» – это первое чувство ребенка к матери. Тем не менее мы можем видеть, что любовь ребенка к себе распространяется на тех, кого он буквально считает собой. К потенциальному уничтожению себя другим следует подойти интеллектуально: ситуация, когда кто-то встает на мое место, заставляет ум работать и эмоциональное состояние любви становится ментализированным. На вопрос своего отца, Карла Юнга, о том, что бы она сделала, если бы ее младший брат родился прямо в тот вечер, двухлетняя Агата не замедлила дать ответ: «Я убила бы его» (Farmer, 1999, p. 8). Агата уже провела какое-то время в размышлениях над этой проблемой.
Таким образом, сиблинговая сексуальность соседствует с желанием убить сиблинга. Однако сексуальная сиблинговая любовь существенно отличается от эдипальной или родительской любви. Все дети хотят рожать детей; у всех детей есть сексуальные чувства. Именно по отношению к родителям возникает желание воспроизводства, фантазии о рождении ребенка и сексуальное влечение (эдипов комплекс, Эдип и его мать Иокаста). Мы можем посмотреть на выбор Эдипа под несколько иным углом, отличным от традиционного толкования эдипова комплекса: полиморфически извращенная сексуальность ребенка должна идти под знаком любви к матери, чтобы репродуктивные фантазии сформировали случайность влечения. Отсутствие желаемой матери равносильно нежеланию матери или отца, отсутствию желания воспроизводиться в целом. Акцент делается на необходимости позитивного желания инцеста, а не на его запрете или трагедиях, связанных с его совершением: если мы не хотим нашей матери, мы не хотим быть родителями. Однако я полагаю, что у братьев и сестер есть сексуальные чувства, но отсутствуют репродуктивные фантазии.
Две характеристики истерии иллюстрируют эти различия. Одна из них – истерические роды, фантомные беременности и «неприемлемые» или социально санкционированные симпатические беременности у мужчин – все это примеры фантазий о партеногенетическом рождении (Mitchell, 2000a). Истерик, как и ребенок, считает, что он может родить детей самостоятельно. Когда отец спросил Маленького Ганса, откуда тот возьмет детей, которых, по его словам, он собирался родить, Маленький Ганс, первый ребенок в психоанализе, ответил: «Конечно, от себя». Если это неосознанно сохраняется в дальнейшей жизни, то потому, что эдипальное вытеснение не справилось со своей задачей. Однако это не всегда связано с угрозой кастрации, которая идет от отца, если ребенок настаивает на своем инцестуозном желании матери. Напротив, эта истерическая возможность возникает из-за отказа от того, что я упоминала ранее как «закон матери», который запрещает ребенку быть матерью, пока он ребенок.
Существует также другая распространенная характеристика истерии – невозможность или нежелание иметь детей, реальная или психологическая. Это оборотная сторона фантазий о партеногенетическом рождении. Фантомные роды и бездетность являются такими же характеристиками истерии, как колебания между ярко выраженной сексуальностью и сексуальной фригидностью. Истерия – это Дон Жуан; то, что Дон Жуан станет отцом, немыслимо; если ребенок все же появляется на свет, то родитель, какого бы пола он ни был, в психологическом смысле «не знает», что это его или ее ребенок. Один из моих пациентов вспоминал, как смотрел на своих красивых сыновей, сидя на другом конце обеденного стола, и не мог понять, какое отношение они имеют к нему, хотя они ему и нравились. «Откуда взялся этот ребенок?» – обычно спрашивает малыш после рождения сиблинга. Это недоумение повторяется и в более поздней жизни, когда таким же вопросом задаются родители. Фантазии о партеногенетическом рождении и психологическая бездетность – две стороны одной медали.
Проявления сиблинговой сексуальности варьируются от сексуальных отношений человека с кем-то, кто воспринимается похожим на него, до сексуальных отношений с кем-то, чье отличия от него нужно стереть. Это может быть неотъемлемой частью распространенной детской фантазии о воображаемом близнеце или о воображаемом сиблинге. Такие фантазии становятся утешением, подобно тому как это происходит с сиблингами-близнецами в удостоенном Букеровский премии романе Арундхати Рой «Бог мелочей» (Roy, 1997, сй. 2). На другом конце полюса располагается предтеча ярости, которая выражается в изнасилованиях в военное время. В этом случае сиблинг продолжает быть угрозой существованию другого сиблинга, так что убийство и сексуальность – это способы справиться с ситуацией, причем оба ведут к тяжелым последствиям для жертвы. Психоаналитической иллюстрацией этого является случай Вольфсманна[11] из практики Фрейда. Сексуальные посягательства старшей сестры Вольфсманна сделали маленького мальчика и будущего психоаналитического пациента совершенно безумным. Но как показывает отчет Национального общества по предотвращению жестокого обращения с детьми (NSPCC) (Caw-son et al., 2000), часто игнорируется тот факт, что причиной жесткого обращения в отношениях между сиблингами может быть психическое отклонение у ребенка.
Табу на кровосмесительную связь между сиблингами не обладает такой силой, как запрет на межпоколенческий инцест. Для большинства культур половой акт с матерью или даже с отцом является чем-то немыслимым, потому что репрезентация этого первичного желания не просто вытеснена, она разрушена. Такое уничтожение фантазии не относится к кровному сиблинговому инцесту. Детские сексуальные игры являются нормальными и одобряемыми до определенного момента. Многие терапевты говорят о распространенности сексуальных отношений между сиблингами в подростковом возрасте и отмечают, что зачастую это не сопровождается чувством вины или даже ощущением, что делается что-то неправильное. Тот факт, что это не вызывает обеспокоенности у пациента или клиента, отражается и в принижении терапевтом важности этой проблемы, что, на мой взгляд, неверно. Поскольку сиблинговые отношения не получили достойного места ни в теории, ни в терапии, когда с ними происходит что-то нехорошее, это обычно игнорируется в практической деятельности. Если бы было понимание, что они являются источником специфических бессознательных процессов, то это позволило бы увидеть и их патологические последствия. Сиблинговый инцест обычно связывают с недосмотром со стороны родителей. В результате внимание уделяется этому недосмотру, а не инцесту. По-видимому, только когда у сиблинга происходит зачатие и пациента обуревает страх и ужас перед чудовищным потомством, только тогда это начинает беспокоить и клинициста.
Таким образом, к сиблинговому инцесту не относятся серьезно, если не наступает беременность. Такое отношение повторяет детскую фантазию и кажется мне неверным. То, что происходило в действительности или в фантазии в прошлом ребенка, имеет решающее значение для будущего, где сиблинговые фантазии могут разыгрываться в браке, в партнерстве и в родительстве. Я думаю, что игнорирование темы сиблингов связано с непредставленностью функции размножения в сексуальных сиблинговых фантазиях: дети занимаются сексом, но не заводят детей. Половое размножение требует двух людей разного (так называемого «противоположного») пола; у сексуальности же такого условия нет. Братья и сестры не являются сексуальными «противоположностями», даже если они принадлежат к разным гендерам. В сознании взрослого четко определено: если нет возможности забеременеть, то нет и секса. Совершенно ясно, что игнорируя таким образом секс, мы упускаем нечто еще более важное – насилие, явное или скрытое.