Симптомы неорганических болезней, которые развились у воевавших по обе стороны, напоминали хорошо задокументированные проявления истерии – всеохватывающее беспокойство, частичную или полную потерю чувствительности, паралич частей тела, мутизм, а на поведенческом уровне – миметическую идентификацию, манипулятивность, соблазняющее поведение и нечестность; кошмары, похоже, снились им чаще, чем снятся истерикам в мирное время. Условия того времени хорошо описаны в трилогии Пэт Баркер «Возрождение» (Barker, 1996). Эти заболевания, которые сначала получили официальное название «снарядный шок», или «военный психоневроз», в конечном итоге были определены в категорию травматических неврозов. В контексте влиятельной психоаналитической парадигмы отсутствие сексуального компонента, точнее, неразрешенной эдипальной сексуальности было аргументом в пользу того, что эти мужчины не являются истериками6. Тем не менее в спорах относительно того, относятся ли эти случаи к травматическому неврозу (или его современному аналогу «синдрому войны в Персидском заливе») или к истерии, игнорируется связь между травмой и истерией. Кроме того, при этом упускаются два важных аспекта: в травматическом неврозе больше сексуальности, а в истерии больше «смерти», чем принято считать. Что касается первого, то мне кажется, что мы без должного анализа и как само собой разумеющееся принимаем сексуальную компульсивность, обычно следующую за шоковым переживанием, связанным с изнасилованиями во время войны, сексом по принуждению, распущенным поведением, с привлечением в качестве оправдания тезиса «Завтра мы все умрем».
С другой стороны, в случаях укоренившейся истерии отмечаются суицидальные склонности, но лежащая над ними мотивация не включена в этиологию состояния. Существует большая вероятность того, что в случаях серьезной истерии исходом будет самоубийство. Есть выраженное влечение к смерти. Это влечение к смерти связано с интернализацией чего-то шокирующего или травмирующего. Похоже, что в травматическом неврозе присутствует больше сексуальности, а в истерии – больше зон интернализованной «смерти», чем считалось ранее. Тем не менее эти состояния различаются.
Мне кажется, что наблюдение психиатра У Риверса, чья работа по исследованию истерии в больнице Крейга Локхарта в Эдинбурге легла в основу трилогии Пэт Баркер, достаточно хорошо описывает, если не объясняет, различие между травматическим неврозом и истерией. Риверс отметил, что со временем многие симптомы у солдат просто сошли на нет. Я считаю, что травматический невроз является повторением во взрослой жизни реакции новорожденных и младенцев – первый шок, который сначала уничтожает субъекта, а затем происходит идентификация с этим шоком, который интернализуется как «смерть» внутри. После этого происходит слияние с инстинктом выживания и стремлением к жизни, которая также сексуальна; это стремление к единению, к установлению контактов, к построению отношений. Впоследствии сексуальность может быть перегружена деструктивностью компонента смерти, о чем свидетельствуют изнасилования, происходящие в военное время. При травме эти реакции первоначально будут навязчивыми и повторяющимися, но со временем они угасают.
Мы могли бы сделать аналогичные предположения и в отношении тех реакций, которые часто описывают как «истерические». Я полагаю, однако, что полномасштабная или укоренившаяся истерия отличается тем, что психика оказывается на вторичной стадии, для которой характерна аннигиляция объекта сиблингом, желание убить сиблинга и ревность, а не на первичной стадии, когда уничтожение происходит вследствие травмы. Другими словами, на момент, когда человеческий младенец еще не может сохранять равновесие, он уже вовлечен в отношения с людьми, животными и вещами. В этом хаосе отношения исчезают вместе с субъектом, и когда истерия возвращает нарциссизм на свое место, это похоже, но лишь внешне на то, будто отношения также восстанавливаются. Ненависть, возникшая как реакция на травму, скрывается за непостоянными любовными отношениями или разными формами псевдолюбви.
Травматический невроз повторяет первичное пре- или протопсихическое аффективное состояние; осознание существования сиблингов (и сверстников) придает этому психическую, ментализированную форму. Сначала сиблинг воспринимается ребенком как занимающий то же положении, что и он сам. Это провоцирует борьбу за выживание, которая будет выражаться как борьба за власть; при всем уважении к Фуко нужно отметить, что жажда власти является вторичной по отношению к потребности выжить. Прежде чем перейти к сиблинговому инцесту и запрету на него, я опишу одну ситуацию, которая является образцовым примером того, к чему приводит желание убить сиблинга и наложении запрета на это желание. В этом почти анекдотическом случае речь идет не о пациенте, а о двух детях. У меня нет возможности проверить, правильно ли моя интерпретация объясняет их поведение, но это и не входит в мои намерения, я использую этот пример лишь в качестве иллюстрации моей гипотезы.
Эмми два года и девять месяцев. Когда ей было около года, она непрерывно играла с «младенцами», в основном куклами, а также животными, кусочками ткани, со всем, что более или менее подходило. Всегда разговорчивая и вдумчивая, она говорила, что больше всего на свете хочет найти настоящего ребенка на улице и принести его домой, чтобы присматривать за ним; таким образом, основное внимание уделялось заботе, а не зачатию. Ее совсем не интересовала перспектива того, чтоб мама родила второго ребенка. Заботиться, а не думать о родах – вот что должны делать сестры. Однако недавно ее тетя родила мальчика, ее двоюродного брата, и Эмми очень заинтересовалась этим, особенно самими родами. Она отказывается посещать подготовительную школу, хотя почти все дети в деревне ходят туда. Всякий раз, когда ее приводили в школу, она истошно кричала, корчилась и пыталась сбежать. Это помогало, и она добивалась своего. Придя домой и успокоившись, она многократно объясняет всем, кто готов был ее слушать, что она «еще слишком маленькая, [она] еще не родилась». Именно эта формулировка заинтриговала меня. Посетила ли ее мысль о том, что ее двоюродный брат был в большей безопасности, находясь в материнской утробе? Фиксация и повторение ее желания пока не рождаться предполагает, что она столкнулась с травмирующим, а не просто трудным переживанием.
Беременность и роды проходили очень тяжело, отчего старшая сестра Эмми Марион была в ужасе. Марион было три с половиной года; она играла исключительно с динозаврами, не выражая ничего, кроме отвращения и ненависти к младенцам. Она показывала это отвращение физически. Марион наговаривает на Эмми, отказывается ее принимать и выказывает отвращение в ее адрес даже по прошествии почти трех лет с ее рождения, хотя она иногда видит в младшей сестре ребенка, а не младенца, и играет с ней. Несмотря на то, что сами по себе девочки очень милые, они продолжают сражаться и ссориться изо дня в день. Они разительно отличаются друг от друга по характеру и внешне, так что кажется, что только таким образом они могли найти для себя отдельное место для уединения7.
В своей привязанности к младенцам Эмми, кажется, защищает своего младенца от очень реального желания ее сестры уничтожить ее8. У Эмми сильное влечение к жизни, но она считает, что ей все еще нужна защита матери – «она еще не родилась», и она отказывается от контакта с сиблингами и ровесниками в игровой группе в отсутствие своей матери. На самом деле Эмми напугана не столько уходом матери, сколько возможностью быть оставленной наедине с другими детьми.
У сестры Эмми, Марион, были довольно серьезные проблемы с речью. Когда родилась Эмми, то Марион, по-видимому, только через физическое насилие могла выражать чувство собственного психического уничтожения, возникшее с появлением этого нового ребенка, из-за которого она перестала быть той, кем она была, – маленькой деткой своих родителей. Рядом с их домом располагался парк динозавров, и, возможно, Марион чувствовала себя динозавром, большим и мощным, но вымершим. Со времен фильма «Парк юрского периода» динозавры стали популярными игрушками. Но зацикленность Марион на динозаврах имеет навязчивый, аффективный оттенок. В частности, она жадно целует и выражает экстатическую любовь к зародышу динозавра, который покоится в желатиновой субстанции внутри пластикового яйца – вымершее также может родиться9. Эмми и Марион представляют друг для друга угрозу аннигиляции. Старшая сестра не просто смещена, она на какое-то время оказалась лишена места, так как ею является кто-то другой. Нормальная реакция – убить, чтобы не быть уничтоженным. Новый ребенок фиксирует эту угрозу своему существованию со стороны старшего сиблинга и цепляется за свою мать в поисках защиты. В угрозе, идущей от сиблинга, которую Джон Боулби (глава 7) назвал «хищником», присутствует врожденный ужас ожидания внезапного нападения. Боулби проводит аналогию между млекопитающими в дикой природе и людьми в их собственных семьях, где они тоже сталкиваются с «дикими зверями».
Опыт сиблинговых отношений вводит социальное измерение – социальную травму. Страх старшего ребенка перед тем, кто заменяет и вытесняет его, прорывает защитные барьеры. У младшего ребенка страх быть убитым старшим сиблингом добавляется к общему ощущению беспомощности перед лицом окружающего мира. В большинстве случаев эти переживания удастся исцелить, а страх и шок превратятся в ненависть и любовь, соперничество и дружбу10.
При обсуждении «инаковости», будь то гендер, раса, класс или этническая принадлежность, ненависть объясняется очевидным фактом отличия «другого»11. Сиблинговый опыт показывает обратное: положение, занимаемое сиблингом, сначала воспринимается как «то же самое» – ненависть направлена на того, кто похож на меня. Именно эта ненависть к одинаковому замещает то, что потом порождает категорию «другого» в качестве защиты. Теперь именно его можно представить как другого, как того, кого можно ненавидеть или любить. Тому, кого сместили, сначала некуда пойти: ребенок хочет быть тем, кем он или она все еще является, – ребенком. От нового ребенка нужно избавиться, но, когда он не исчезает, его нужно «перенести» в другое место, на место «другого». Королем в замке должен быть я, а новый ребенок – грязный проходимец.