Кляйн и многие другие терапевты считают сексуальные отношения между детьми практически нормой. У Кляйн на этот счет имеются краткие, но емкие замечания. Она считает, что сексуальная игра начинается очень рано, однако ее значение зависит от степени переживаемых ребенком вины и тревоги. Следует отметить, что, по мнению Кляйн, вина и тревога направлены в сторону родителя, а не другого ребенка. Поскольку в психоаналитической теории не отводится никакого места латеральным сиблинговым отношениям, даже такая превосходная подборка наблюдений, как у Кляйн, не может служить убедительным аргументом. По этой причине на данном этапе нам, как сказал Фрейд по поводу нашего незнания психологии женственности, придется «обращаться к поэтам» (Freud, [1933], p. 135). Поскольку в мои задачи не входит обзор литературы, я буду опираться лишь на три примера, чтобы указать на диапазон последствий сиблингового инцеста – от глубоко злокачественных до возбужденно-экстатических и доброкачественных, – чтобы показать связи между этими разными возможностями.
В «Войне и мире» Толстой описывает, как Пьер осознает развратность своей жены Элен. Все петербургское высшее общество видит в Элен умную и красивую хозяйку. Пьер озадачен успехом «спектакля» своей жены, который заканчивается (психически правильно) ее преждевременной смертью от неизвестной болезни. Сексуальные отношения в детстве с братом Анатолем являются печатью разврата, скрывающегося за блестящим фасадом Элен. Анатоль – бабник, который впоследствии соблазняет героиню романа Наташу, и это передано в одном из самых необычных описаний соблазнения в литературе. Он постоянно пристально смотрит на девушку, и Наташа теряет благопристойность, потому что между ними нет границ[13].
Анатоль скрывает свой вынужденный брак с одной из своих жертв; Наташа уже обручена с князем Андреем. Лжец, обманщик, Дон Жуан, соблазнитель Анатоль является нарушителем границ. Инцест – это пересечение границ или, может быть, если речь идет о сиблингах, об отсутствии границ, что указывает на порочность не просто потому, что это запрещено, а потому, что другой не является «другим»; нет признания потребностей, чувств, места другого человека; нет ответственности, только избыточное поглощающее соблазнение. Наташа, которая избегает участи быть соблазненной благодаря вмешательству ее троюродной сестры Сони, в конечном итоге выйдет замуж за Пьера, вдовца Элен. Благодаря своим отношениям со своим соблазнителем Анатолем и своим мужем Пьером, она, таким образом, становится антагонистом Элен. Элен спит со своим братом Анатолем, выходит замуж за Пьера и разводится с ним, чтобы попытаться выйти замуж за одного из любовников и не может решить, за которого именно. И у Элен, и у Наташи были (или почти были) незаконные отношения (инцест, предполагаемое двубрачие, неверность) с одним человеком (Анатоль) и брак с другим (Пьер). Узкая черта отделяет добро (Наташа) от зла (Элен), но она является критической и указывает, что инцест с родным братом означает пересечение этой черты (см.: Mitchell, 2003).
В романе «Грозовой перевал» Эмили Бронте (1847) Кэтрин Эрншо и Хитклифф – неродные брат и сестра. Поскольку они не являются кровными родственниками, Бронте может изобразить почти мистический экстаз сиблингового союза, в котором двое становятся одним. Отец Кэтрин пообещал принести подарки своим двум детям, Хиндли и Кэтрин, по возвращении из поездки в Ливерпуль. Вместо этого он подбирает брошенного цыганского мальчика, которого называют именем умершего ребенка, родного брата его детей, Хитклиффом. Кэтрин и приемный Хитклифф становятся неразлучны. Степень их страсти и влечения свидетельствует о том, что Хит-клифф, «замещающий» ребенок (Sabbadini, 1988), «пришел с того света»; стремление к мертвому лежит в основе их отношений. После ранней смерти родителей Хиндли, старший брат из-за ревности унижает Хитклиффа, превращая его в слугу. Якобы именно по этой причине Кэтрин не может выйти за него замуж, но они продолжают жаждать друг друга. После социально приемлемого брака с соседским помещиком Кэтрин умирает в родах. Союз, которого она жаждала с Хитклиффом, станет возможным только после его смерти: говорят, что их призраки видят бок о бок бродящими по болотам. Известное описание Кэтрин их отношений может служить иллюстрацией экстатического единства брата и сестры: «Он больше я, чем я сама. Из чего бы ни были сотворены наши души, его душа и моя – одно и то же» (Bronte, [1847], p. 92).
Рис. 5. Патрик Бренуэлл Бронте (прототип Хитклиффа). «Сестры Бронте» (Энн, Эмилия и Шарлотта) (ок. 1834). Национальная портретная галерея, Лондон
Когда нарциссический ребенок зачинает нового ребенка, он воображает, что тот будет больше им самим, чем он сам; ожидаемый ребенок будет своего рода дополнением к желанной грандиозности ребенка. Мы можем видеть это у пары близнецов: хотя между ними может разворачиваться борьба за выживание, один может также использоваться как дополнение: «Я – это мы», «нас двое, и только один ты». После смерти близнеца нарциссизм выжившего заметно уменьшается (Engel, 1975). Но то, как Бронте видит любовь «близнецов» Кэтрин и Хитклиффа («Он больше я, чем я сама»), выдвигает на первый план разные роли, которые играет смерть в сиблинговом инцесте: как будто блаженство «два в одном» может быть достигнуто только тогда, когда оба мертвы, но мертвый брат также приблизил любовь. Инцест – это также пакт, согласно которому оба могут выжить, если станут одним целым; это как бы приходит на смену борьбе за выживание, в которой один должен умереть. Выйдя за пределы романа, можно сказать, что, любя приемного брата Хитклиффа до такой степени, что она стала им самим, Кэтрин «снимает» чувство вины, которое она неосознанно чувствовала как ребенок, который выжил и/или заменил своего мертвого брата; и Хит-клифф своей страстью к ней также смягчает свою «идентичную» вину за то, что он оставшийся в живых замещающий сын, который для родителей занял место мертвого ребенка. Кэтрин и Хитклифф психически одинаковы – оба выжили, и, поскольку Кэтрин родилась после смерти ее естественного брата, оба являются замещающими детьми; это то, что делает каждого из них больше: бессознательно переживая вину, каждый из них вбирает в себя и другого. На примере этого романа мы можем видеть, что вина, которая, согласно Кляйн, часто присутствует в клинической картине сиблингового инцеста, может быть связана не с воображаемым насилием над родителем, как утверждала она, а с пониманием того, что собственное выживание возможно только при смерти другого ребенка. Значит ли это, что смерть присутствует во всех сиблинговых инцестах? Я думаю, что да.
В романе Арундхати Рой «Бог мелочей» близнецы, мальчик и девочка, образуют тесный дружеский союз, но в рамках общих и взаимно любящих отношений со своей сильной, одинокой матерью. В их мир входит третий ребенок, их двоюродная сестра. Она тонет. Неужели ей не хватило места в самодостаточном пространстве близнецов? Двоюродная сестра, конечно, ощущала именно это. Девочка-близнец, испытывает неопределенное чувство вины за несчастный случай; неопределенное, потому что она завидовала своей двоюродной сестре. С утопления начинается трагедия, которая обрушивается на семью, и мать должна отправить сына к его отцу в Калькутту. Сказав «прощай» на станции, его сестра-близнец внезапно сгибается в агонии и издает долгий отчаянный крик. В Калькутте почти разучившийся разговаривать, психически опустошенный, возможно, из-за отсутствия своей сестры, мальчик выживает, делая покупки и готовя еду для новой семьи своего отца. Рой слишком хорошая писательница, чтобы прямо объяснять причины описываемых ею событий, но ясно, что мальчик выживает только за счет того, что становится похожим на свою сестру-близнеца (которая в большей степени он, чем он сам) и выполняет обязанности девушки. Он не теряет своего близнеца, он становится ею. Их мать, сломленная и состарившаяся раньше времени, умирает, и близнецы, чья семья снова разрушена, вновь обретают друг друга уже в юности. Признание происходит медленно, они лежат рядом в позе ложек, точно так же, как в детстве. Но на этот раз происходит инцест. Облегчением для меня здесь является то, что они, по крайней мере, нашли друг друга среди разрушений и жестокости их мира. Может ли кровный инцест стать убежищем в слишком травмирующем мире? Повторяющаяся травма оставляет слишком мало от себя самого – может ли сиблинг восполнить эту нехватку?
В рамках модели отсутствия границ для инцеста должно существовать состояние «двое как одно», характерное для матери и плода. Травма призывает вернуться к этому доэгоическому утешению другого как самого себя. Но средством такой регрессии является не нарушение окончательного запрета на инцест с матерью (которая в романе Рой в любом случае эмоционально разрушена), а инцест с сиблингом. Ожидая появления нового ребенка, маленький ребенок думает, что он будет таким же, как он, копией, дополнением, что с его приходом «меня» станет больше.
Вернемся к Саре. Балинт комментирует инцест Сары с ее братом так: «Неспособность ее матери распознать проблему, с которой столкнулась ее дочь в то время, как и в более раннем возрасте, была тяжелее для моей пациентки, чем сами переживания» (Balint E., [1963], p. 42). Как уже упоминалось ранее, западные психиатры и психотерапевты утверждают, что инцест между братьями и сестрами происходит чаще всего при отсутствии вертикальной, то есть обычно родительской заботы. Хотя от контекста многое зависит, ребенок очень остро чувствует это родительское пренебрежение. Сам инцест может быть проявлением насилия, издевательств и жестокости со стороны старшего ребенка по отношению к младшему; он может быть проявлением утешения, когда между детьми существует относительное равенство; однако отсутствие защиты со стороны взрослых присутствует во всех случаях6. Это могло бы подтвердить наблюдение Балинт о том, что проблемы Сары связаны с отсутствием внимания со стороны матери, что, в свою очередь, повторяет нехватку признания Сары как личности в более раннем возрасте. Балинт считает, что инцест подтверждает ее утверждение о том, что главной проблемой Сары был недостаток первичного материнского признания того, кем она была. И все же у Сары есть фантазии, которые относят полное отсутствие материнской заботы на генитальный уровень. Сара приравнивает все свое Я к своей матке, и именно эта матка, как она утверждает, была отнята у нее. В ее повторяющ