Введение понятия кастрационного комплекса влечет за собой изменение потенциальных последствий от первого вопроса: «Откуда появился этот ребенок?» Из кризиса уникальности ребенка и его существования на латеральном/горизонтальном уровне это превращается в кризис сексуальных различий, смоделированный на базе запрета отца и воспринятый как травма из-за отсутствия фаллоса у матери; отсутствие фаллоса у матери указывает ребенку, что люди могут быть «кастрированы». Редактор стандартного издания сочинений Фрейда делает такую сноску в эссе «О сексуальном просвещении детей»: «В более ранних работах Фрейд, как правило, утверждает, что проблема происхождения детей – первая, которая будоражит интерес ребенка. Однако в приведенном выше тексте он, как представляется, ставит его на второе место после проблемы половых различий; и именно на эту точку зрения он переходит» (Freud, [1907], p. 135). Отсутствие пениса у женщин вызывает вопрос: «В чем разница между полами?» (эдипально-кастрационный вопрос). Наличие сиблинга заставляет задуматься: «Откуда взялся этот ребенок, который не я?» В этом случае вопросы ребенка равномерно сбалансированы. Однако, Фрейд, как и Лакан, настаивают на том, что различие между полами является доминирующим пунктом их теории.
Утверждение Фрейда о важности кастрационного комплекса как события, которое обозначает половые различия и вместе с этим указывает на обретение полной социальности человеческим ребенком, было сделано в контексте утверждений других аналитиков о важности доэдипальной матери и биологического пола, приводящих детей к пониманию половых различий. Между этими двумя позициями не нашлось места для сиблинга. Если вопрос о братьях и сестрах является горизонтальным, то вопрос о половых различиях возникает в вертикальной перспективе; это вопрос идентификации с соответствующим родителем после кастрационного комплекса. Однако с самого начала Фрейд (как и дети) не уверен, какой вопрос более важный. Позже (глава 5) я выскажу предположение, что вопрос «Откуда появляются дети?» касается скорее гендера, а не о половых различий; это тот вопрос, посредством которого мальчик, будучи более сильным и значимым, надеется вернуть себе всемогущество, на которое покушается сиблинг, пришедший из «ниоткуда», а девочка в той же ситуации боится подтвердить ощущение собственной слабости и отсутствие социальной значимости. Египетская писательница и доктор Навал эль-Саадави выступает от лица многих, когда рассказывает, как ее отец помог ей добиться успеха, а ее брат всегда делал все возможное, чтобы угнетать ее (Saadawi, 2002). Мужское доминирование не является исключительно или даже главным образом патриархальным, если мы, как это делаю я, понимаем под патриархальным – имеющее отношение к отцам.
Мы можем увидеть в неопределенности относительно двух великих вопросов ребенка знак еще большей неопределенности в отношении братьев и сестер в психоаналитической теории – неопределенности, которая разрешается игнорированием их структурирующей роли, даже когда они проявляются в материале. В теории Фрейда неадекватный ответ ребенка, помимо аистов и Бога, состоит в том, что новый ребенок (или тот, который уже есть) берется из живота матери (не матки) по оральной, анальной или пищеварительной модели. Подобно тому как девочка может проигнорировать прагматический ответ о фаллосе отца, так и мальчик может противостоять эмпиризму материнской роли и настаивать на сохранении внутреннего пространства в качестве воображаемого места ночлега для детей8. Другими словами, и маленькая девочка, и мальчик будут хотеть внутреннего пространства, из которого могут появиться дети. Я полагаю, что, хотя в основании могут лежать модели ротовой полости, пищеварительного тракта и анальных проходов (из оральной или анальной фазы), несмотря на это, мысль об угрожающем сиблинге обязательно будет генитализована и не только потому, что ребенок является эквивалентом фаллоса матери. Дети засовывают подушки под майки, отрывают ногу у куклы, чтобы почувствовать и увидеть, где находятся дети и как они выходят. Фаллическое Я в лакановской фазе воображения имеет эквивалент, где матка (чрево) равно Я и ребенок может появиться из «меня». Если фаллос – это прямое Я, то матка – это округленное Я. Фрейдовско-лакановская аргументация включает это в их теорию. Теория объектных отношений, рассматривая это только как идентификацию с матерью, а не как интеллектуальную задачу на понимание того, откуда берутся дети-самозванцы, пошла по пути ее натурализации. Такое сведение к природным основаниям привело к полному отказу от понятия конфликта, который порождает психическую жизнь через необходимость мышления и который, по нашему мнению, должен быть положен в основу всей психоаналитической теории независимо от ее ориентации.
Необходимо рассматривать этот конфликт и благополучное или неудачное его разрешение при наличии братьев и сестер как потенциальный аргумент для включения латеральных отношений в теорию. Я предположила, что «закон матери» устанавливается в связи с желанием ребенка родить и, следовательно, создать внутреннюю полость. Этот закон налагает запрет на фантазии ребенка: рожаю я – мать, а не ты – ребенок. Если запрет усвоен, а потеря возможности родить ребенка в детстве принята, тогда можно символизировать внутреннее пространство – место, из которого приходят мысли и в котором репрезентации можно удерживать «в уме». При фантомных беременностях и в воображаемых анальных родах, как и в случае инфантильных желаний, это чрево понимается буквально, оно не «потеряно» и поэтому не может быть репрезентировано и символизировано. Несимволизированное желание ребенка становится воображаемой маткой, производящей волшебных детей – монстров или ангелов. Несимволизированное, креативное мышление (Винникотт) будет удалено.
Балинт начинает свою статью о Саре с размышлений о том, что существует выражение – мы «полны собой» – и что нам нужен эквивалент для состояния – мы «пусты собой». Но полнота и пустота – это две стороны одной медали – одна предполагает всемогущество Его Величества Младенца, а другая – внезапное обесценивание Его Величества, когда его свергает другой ребенок. В конце концов нужно не это колебание, которое приводит к ночным кошмарам с последующей истерикой, а решение, которое преодолевает обе эти позиции. Для этого нам нужен «закон матери». Я не предполагаю, что пространство для осмысления этого закона берет свое начало с запрета, предусмотренного законом матери; скорее именно в этот момент процесс можно символизировать. Ребенок вполне может идентифицировать себя с матерью-маткой, как это могла бы предположить теория Уилфреда Биона, но это вполне может быть и идентификация с полной или пустой маткой, а затем и с головой, пустой или полной мыслей. На такую возможность как раз ссылается Балинт. При этом запрет символизирует (или окультуривает) эту идентификацию: вместо колебаний между слишком полным и слишком пустым у нас есть альтернатива, когда мы можем быть пустыми сейчас, но наполненными потом (такова женская позиция в том, что касается размножения), или же быть пустыми сейчас и не иметь возможности быть наполненными позже (мужская позиция). В творчестве эти позиции, дифференцированные по половому признаку, не могут быть распределены по гендерам (хотя идеологически такое вполне возможно для ощущающих все превосходство мужских умов). И мальчик, и девочка могут быть иногда пустыми, иногда полными мыслей, но пустота всегда предшествует полноте творчества, и именно так ребенку видятся законы воспроизводства. «Пустое сейчас» не является обратной стороной «полного сейчас»; это новое, сублимированное пространство. Вместо того чтобы обладать умом как чревом, который возбуждающе генитализирован, можно обладать новым сублимированным пространством, которое может быть просто умом и, следовательно, быть наполненным творческими мыслями. В дальнейшем происходит дифференциация ума от его контекста, от привязки к телу.
Мы можем видеть это в клинической практике. Если основной фантазией истерии у обоих полов является беременность, а признаком конверсии может быть фантомная беременность, то аналогичным образом можно говорить о частом переполнении ума. Истерик не может мыслить, он может только излить большое количество неотсортированных «предварительных мыслей» посредством словесных форм или реальных действий; его голова такая же полная (или пустая), как и его матка. Расстройства пищевого поведения, в частности булимия и анорексия, особенно распространенные в группах сверстников, являющихся преемниками братьев и сестер, ярко демонстрируют колебания между пустотой и наполненностью, предшествующие какой-либо символизации внутреннего пространства. Формирование внутреннего пространства было понято в эдипальных терминах, но поскольку сиблинги были исключены из поля внимания, а вместе с тем и осознания, что в мире есть другие дети, не было никакого способа соединить это построение символизируемого внутреннего пространства с крайне важным «нет» и крайне важной утратой. «Нет», отрицание, запрет – в данном случае «нет» матери – это условие для суждения (Freud, [1925]), а «не быть» и «не иметь» являются условиями для репрезентации.
Способность к суждению отмечена словом «нет»: «Я не хочу этого». Новорожденный, оказавшись во внешнем мире, изначально не делает различий между тем, что снаружи, и тем, что находится внутри него. (Развивая эту мысль, Винникотт исследует, как грудь матери становится Я ребенка.) Первая дифференциация будет заключаться в том, чтобы принять и сохранить то, что хорошо, и выплюнуть то, что плохо (Кляйн). Чтобы из этого возникли мыслительные процессы, то, что было принято вовнутрь, должно быть представлено во внешнем мире. Пища, которая создает приятные ощущения внутри, становится пищей, которая изначально была снаружи, но теперь в качестве ментальной концепции внешнего и реального. Маленький ребенок (или взрослый истерик с расстройствами пищевого поведения) не может предсказать, когда он будет голоден, потому что у него еще нет репрезентации идеи еды. Чтобы это произошло, то, что доставляло удовольствие, должно быть сначала потеряно, а затем «возвращено» во внешний мир, чтобы младенец мог узнать, что оно доступно ему как нечто вне его самого. Мышление означает, что удовлетворение может быть отложено; ребенок может превратить свою потребность мгновенного удовлетворения в отсроченное желание. (Истерик и психопат по-прежнему нуждаются в мгновенном удовлетворении.) Однако маленький ребенок должен также иметь возможность принять решение относительно того, когда ему следует перестать откладывать удовлетворение и принять меры, чтобы получить то, что ему нужно и чего он хочет. «Нет» указывает на то, что желание было подавлено в то время, когда имело место ожидание, «нет» позволяет стать сознательным, чтобы можно было принять решение попросить еду в подходящее время.