Здесь нам на помощь приходит Флобер. Как известно, о своей героине Эмме Бовари он сказал: «Эмма Бовари – это я!». Будучи истериком, Флобер изучал клинические случаи истерии. Я полагаю, что он вложил свои истерические черты в свою героиню, но при этом «потерял» их, потерял то приятное, что они с собой приносили, как, например, возможность всегда быть в центре внимания посредством драматизации своих кризисов. Когда они были потеряны, он смог репрезентировать их в романе, который был сублимацией, а не реализацией его стремлений к грандиозности.
Любая мастурбационная фантазия – это история, которая, прежде всего, сама по себе является удовлетворением желаний, поэтому Фрейд рассматривает ее как извращение. Это извращение, потому что обычно реальный акт, то есть акт физической мастурбации, сопровождающий историю, сам по себе является истерической фантазией. Однако здесь есть определенная гендерная путаница. Часто утверждается, что после периода раннего детства девочки мастурбируют меньше, чем мальчики. Я считаю, что под влиянием социальных норм девочки реже стимулируют гениталии руками (Laufer, 1989), они обычно мастурбируют посредством сновидений и фантазий, которые являются историями о «действиях». Если в качестве образца мы возьмем девочку, а не мальчика, то мы увидим, что главная характеристика «боваризма», мечтательных историй, заключается в том, что они полны действия: это либо рассказы о безрассудстве героя, либо о завоеваниях героини. В противоположность этому интересно будет обратить внимание на то, чем принципиально отличается «сублимированное», или «символическое» письмо, как я его называю. Писатель сталкивается с определенными блоками и всепоглощающей тревогой, переживает огромное удовольствие и, самое интересное, при письме он может обнаружить идеи и знания, о которых не знал и не имел никакого представления. Я полагаю, что потеря «воображаемого исполнения желаний» ведет к вытеснению, а с вытеснением желания исчезает и любопытство, которое, казалось, было под запретом. Сублимированное желание позволяет вернуть это бессознательное любопытство и вместе с тем его неизведанные открытия.
Понимаемая как истерическая, независимо от доминирующего психического состояния фантазера, фантазия «ребенка бьют» иллюстрирует мое более раннее утверждение (Mitchell, 2000a) о том, что истерия, как говорят, «исчезла» только потому, что теория и клиническая практика сегодня игнорируют латеральные отношения братьев и сестер и их заместителей, сверстников и свойственников. Без этих латеральных отношений мы не можем понять или даже обнаружить истерию. Для того, чтобы увидеть в сиблингах нечто большее, чем просто описательную категорию, необходимо дополнить теорию и практику, внести в них соответствующие изменения. Такой взгляд позволит вернуть человеческий потенциал истерии в фокус внимания.
Если, как я утверждаю, эта широко распространенная фантазия об избиении является показателем всеобщей склонности к истерии и психической важности братьев и сестер, то каково ее содержание? Согласно Фрейду, первая фаза фантазии битья у девочек содержит сцену избиения другого ребенка, обычно брата. Потом возникает сцена, где избивают девочку; эта сцена является необходимой гипотезой: на самом деле она настолько бессознательна, что к ней нет доступа, она представляет собой аналитическую конструкцию, базирующуюся на анализе ассоциаций пациента. Третья стадия, которая завершается оргазмом, связана с фантазией о том, как неопределенная и незнакомая девочка наблюдает за множеством неопределенных и незнакомых детей, которых избивает отец или, что более вероятно, учитель, который, как считает Фрейд, может быть заменителем отца. Я полагаю, что неопределенность указывает как на приближающуюся физическую оргазмическую кульминацию, так и на вытеснение идей об инцестуозных и нарциссических объектах любви.
У мальчиков подобная фантазия выражается во множестве вариаций: фантазирующий мальчик заменяет фигуру отца фигурой матери. Но более интересной, с моей точки зрения, является вторая фаза. Что касается девочки, то избивают именно ее, но эта стадия является настолько бессознательной, что ее невозможно поднять на сознательный уровень, кроме как в качестве гипотезы, необходимой для остальной части материала. Мальчики, напротив, прекрасно понимают, что избивают именно их. Я вернусь к этому гендерному расхождению позже.
Фрейд и последующие аналитики объясняют эту фантазию об избиении соперничеством ребенка с сиблингами за исключительную любовь родителя противоположного пола. Стыд и вина, испытываемые фантазирующим ребенком, объясняются тем, что фантазия позволяет реализовать эдипальные желания: субъект хочет, чтобы наказали другого ребенка, а любили его одного. Я полагаю, что подобная интерпретация отодвигает сиблинговую проблематику на второй план в пользу исключительного значения эдипальных желаний в отношении родителей. Когда начальная точка координат во всех случаях задается по родительской оси, это может иметь тревожные последствия. Например, я не верю, что единственной целью людей, использующих интернет для проживания опыта насилия и сексуального опыта, которые часто кажутся разновидностями мастурбационных фантазий, является борьба за внимание отцовской или материнкой фигуры.
У одной из моих пациенток, г-жи X, воображение следовало настолько извилистым путям, что часто она просила, чтобы мы вместе разглядывали порнографические картинки. Первоначально г-жа X пришла на анализ, демонстрируя значительное сопротивление и нежелание. Она осознала необходимость неотложной помощи, но явно была поглощена своим образом жизни. Она находилась на первом триместре беременности после того, как в течение многих лет либо не могла забеременеть, либо, если и зачинала, то не могла выносить ребенка. Когда она упомянула о своей фантазии об избиении, я сначала подумала, что она рассказала мне это из желания соответствовать аналитической модальности. Она была знакома с психоаналитической литературой, и эта тема казалась подходящей для аналитического «признания». Поскольку я не придала должного значения этой фантазии, то только после того, как она завершила анализ, я смогла установить определенные связи и прийти к выводу, что упустила из виду важность этой фантазии и сиблинговых отношений, содержащихся в ней. Я привожу случай г-жи Х для иллюстрации моего тезиса после ретроспективного переосмысления клинического материала.
В фантазии г-жи X третий, или поверхностный уровень приятной мастурбационной фантазии содержал сцену того, как г-жа Х наблюдала за неопределенным андрогинным ребенком, которого избивал неопределенный мужчина; таким образом, это полностью совпадало с наблюдениями Фрейда о том, что на этом этапе люди в фантазии представали в расплывчатом виде. Г-жа Х была миниатюрной и довольно привлекательной, но явно андрогинной, похожей на Питера Пэна. В ее ассоциациях относительно мужской фигуры в фантазии об избиении этот мужчина был ее любовником или возможным вторым мужем, за которого она выйдет замуж после предполагаемой смерти ее нынешнего супруга. Как и в случае Фрейда, вторая фаза характеризовалась отсутствием осознания того, что именно г-жа Х была избиваемым ребенком; но мы вернулись к первой фазе, где ребенок явно был ее младшим братом.
На самом деле г-жа Х не вспомнила, что эта фантазия об избиении, которая доминировала в поздние юношеские и взрослые годы, была ее детской фантазией. Во время анализа в ее сознание вернулись яркие, точные, связные воспоминания, которые отсутствовали до того момента, как она начала высказывать ассоциации относительно этой постоянной, навязчивой фантазии об избиении. Вместо или параллельно с этой фантазией, которой было не пробиться в сознание, она вспоминала реальные сцены и поступки из своего детства. Это казалось настолько важным, что для нас обоих показалось почти невероятным, что она смогла полностью забыть их, но, очевидно, что это произошло, и этот факт иллюстрирует тем самым критически важную истерическую амнезию.
Почти сразу после рождения брата, когда ей было уже шесть лет, г-жа Х заболела полиомиелитом и была госпитализирована. Она выздоровела без заметных осложнений. Она вспомнила некоторые забытые моменты: как медсестры шлепали детей в палате, куда ее поместили, а также восхищение и напряжение, которые она при этом испытывала. Она вспомнила, что незадолго до рождения брата и ее болезни, она, вероятно, сильно озабоченная беременностью своей матери, довольно осознанно и тщательно исследовала свое влагалище и продолжала помещать в него свою руку и играть с вагиной. Затем она вспомнила, как соблазнила своего брата, когда ему было около двух лет, а ей было восемь или девять. Она заставила его поиграть с ней в постели их родителей и отчетливо вспомнила свое генитальное возбуждение, когда она заставила его потереть свой член о ее гениталии. Примерно в то же время она рассказывала ему о своем непреодолимом желании ударить его, как будто он был ее собственным непослушным ребенком. Она думала, что ее агрессия по отношению к нему была довольно сильной и вызывала у их матери заметное беспокойство. Во время одной из аналитических сессий, когда она говорила о насилии по отношению к брату, она упомянула случай, когда она разбила ему губу, бросив в него теннисную ракетку, когда усердно разыскивала его «задний проход». Начиная с момента госпитализации и вплоть до начала анализа простейшая мысль о том, что взрослые избивают своих детей, приводила ее в волнение и смятение и уже не отпускала.
Когда г-же Х исполнилось одиннадцать, ее родители развелись и вступили в повторные браки. Г-жа Х и ее брат остались с матерью, и у них появился младший сводный брат. Г-жа Х никогда не воспринимала своего отчима как имеющего к ней какое-либо отношение. Но отношение миссис Х к ее собственному, теперь в некоторой степени отсутствующему биологическому отцу стало очень кокетливым, и она сама воспринимала своего отца как мучительно сексуального и отвергающего. Теперь фигуры родителей заметно выделялись: г-жа Х явно чувствовала, что победила в состязании за внимание отца, сексуализация отношений с ним явно была одним из способов, к которому она уже прибегала в отношениях с братом, чего он избегал. В случае г-жи Х это было истерическим проявлением эдипова комплекса.