субъекты желания. В идеологии у женщин либо слишком много сексуальности, либо ее вообще нет. Викторианский идеал женщины как асексуальной матери можно рассматривать как икону репродуктивности.
Разграничение «половых различий» для обозначения аспектов репродуктивных отношений и «гендера» для более широкой категории сексуальности не должно восприниматься как некий абсолют. Тем не менее, несмотря на это предостережение, я считаю, что это различие полезно по ряду причин, не в последнюю очередь потому, что оно помогает ответить на вопрос Андре Грина (Green, 1995), адресованный психоанализу: «Что случилось с сексуальностью?», – и вернуть нас к истории сексуальности, которая требует внимания. Клиническое и теоретическое подчинение сексуальности воспроизводству представляет собой скрытое отречение от сексуальности. Такое подчинение, которое, как утверждал Фрейд, было центральным для каждого направления, отпочковавшегося от психоанализа, начиная с Юнга и далее, является, конечно, логичным для истории человечества: полиморфно извращенный младенец должен стать постэдипальным ребенком. (Эта история игнорирует таких отступников, как Вильгельм Райх. Другими словами, мы либо утверждаем, что оппозиция психоанализу – это оппозиция сексуальности, либо мы игнорируем оппозицию психоаналитических сексуальных радикалов.)
Более того, в нашей теории и практике, вероятно, акцент смещается от воспроизводства и половых различий в сторону гендерных вопросов, однако это происходит в то время, когда само понятие гендера выходит за пределы сексуальности. Я упоминала, что историк Джоан Скотт пишет о «гендере» как о категории исторического анализа; она подчеркивает, что использование термина «гендер» указывает на целую систему отношений, которая может включать пол, но не определяется непосредственно полом или сексуальностью (Scott, 1996a). Для психоаналитика должно быть проблематично заменить понятие «половые различия» на «гендер», а затем переосмыслить понятие «гендер» вне связи с полом или сексуальностью. Предлагая пересмотреть и термин «гендер», и термин «половые различия», я задаюсь целью избежать соскальзывания в один из тех видов психотерапии, сторонники которых не отводят сексуальности ведущей роли в формировании психики, или тех, которые считают, что сексуальность существует только в мире насилия. Изучение взаимоотношений братьев и сестер показывают нам, насколько важна сила сексуальности в психосоциальной динамике.
Роберт Столлер, калифорнийский психоаналитик, как известно, провел различие между «полом» как биологическим фактором и «гендером» как социальным измерением человеческого бытия (Stoller, 1968). Феминистские социологи, например Энн Окли (Oakley, 1972) в Великобритани, и антропологи, например Гейл Рубин (Rubin, [1975]) в США, приняли это различие. Когда в социологии стали различать пол и гендер, сексуальность исчезла. Тем не менее за последние десятилетия «гендер» изменил свое значение и стал обозначать также отношения между женщинами и мужчинами (между феминным и маскулинным, женским и мужским) в любом контексте и наравне с расой: таким образом, он может иметь как биологическое, так и социологическое измерение, что восстанавливает место для сексуальности. Хотя я считаю это полезным шагом, но думаю, что нам нужно попытаться внести дополнительные уточнения в понимание «гендера», в том числе и относительно того, что касается сексуальности, чтобы не допустить ее очередного исчезновения. Для этого проще начать с того понятия, которое гендер в значительной степени заменил, но которое, как я утверждаю, следует иметь в виду как отличное от «гендера», то есть с понятия «половых различий».
«Возвращение» Жака Лакана к Фрейду было связано с необходимостью усилить акцент на комплексе кастрации, который представляет собой психическую игру травмирующего запрета, вокруг которого стали символизироваться половые различия. Женщина и мужчина были в равной степени, но по-разному подвержены возможной потере фаллоса. Это отличие определяет установленное позднее различие между матерями и отцами. Во всех случаях именно половое размножение требует психической сексуальной разницы вне зависимости от того, определяется ли такое различие Богом (как это происходит, по мнению некоторых теоретиков, например, Эрнеста Джонса) или биологическим телом, или оно обусловлено человеческой социальностью. Все дети фантазируют о том, как появляются дети. Те критерии, по которым наша психика конструирует понимание постэдипального ребенка, как раз и лежат в основе половых различий: для этого нужны два разных существа или, скорее, два существа, чьи различия концептуализированы.
Общепринято, что воспроизводство находится на стороне женщины, а фантазии, которые мы слышим от пациентов и которые наблюдаем у детей, подтверждают ведущую роль матери. Если ребенок Эдип, то тогда именно его мать будет в центре внимания. Специалисты уже не раз подчеркивали, что фрейдистский психоанализ является фаллоцентричным и патриархальным, но при этом забывали, что крен в сторону материнства, который возник в результате желания противостоять патриархату, – это оборотная сторона той же медали. Недавняя попытка сделать мать не объектом потребностей и запросов ребенка, а самостоятельным субъектом и рассмотреть задачу психики как взаимодействие субъекта с субъектом вносит поправки в субъект-объектную эдипальность и доэдипальность, но только за счет принятия половых различий как должного, а не как того, что должно сформироваться, проходя через определенные трудности. Что касается половых различий, то разве не всегда для одного пола другой пол является объектом? Разве это не главное? Я утверждаю, что субъект-субъектное взаимодействие происходит в сиблинговом пространстве, где существуют «гендерные различия».
Субъект-субъектное взаимодействие долгое время находилось в центре феминистского анализа, например, в феноменологическом толковании Гегеля Симоной де Бовуар. Субъект-субъектное взаимодействие в настоящее время привлекает некоторое внимание психотерапевтов и психоаналитиков. Тем не менее половое размножение требует сначала притяжения, а затем преодоления инаковости другого на уровне оргазма и воспроизводства, так что инаковость другого превращается в «мы как одно». Но это является лишь временным преобразованием бинарности. То, что женщина считается объектом в силу идентификации, что отсутствие фаллоса является условием комплекса кастрации, делает этот факт важнейшей проблемой для феминизма. Мне кажется, что нет никакой внутренней причины, по которой каждый пол не мог бы воспринимать другой как объект более эгалитарным образом. Но рассмотрение этой проблемы не входит в мои задачи в рамках данной книги. Я просто хочу сказать, что половое размножение требует некоторой концептуализации сексуальных различий, что в свою очередь влечет за собой как субъект-субъектную динамику, так и гетеросексуальность. Существуют и другие способы завести ребенка, но еще нет иных возможностей для деторождения.
Как только Фрейд открыл и сформулировал эдипов комплекс, психоаналитическая теория вошла в сферу «объектных отношений». И поскольку перспектива шла от доэдипального или эдипального ребенка, в фокусе неизбежно оказывалась мать как объект. Из самих предпосылок фаллоцентризма возникло внимание к женской сексуальности, которая, как надеялись, станет его лицевой стороной. Клинически мы говорим о наших матерях. Попытка написать об отцах – это попытка восстановить баланс и сделать репродуктивного мужчину объектом нашего внимания. По этой причине меня заинтересовала мужская истерия и то, что происходит с желанием мальчика родить, а не женская истерия как протофеминистическое явление.
Эго – это телесное Эго, женские и мужские тела отличаются морфологически, гормонально, эндокринно, функционально, хотя, конечно, они очень похожи, если сравнивать их с телами жирафов. Половые различия не всегда очевидны, когда мы впервые смотрим на большинство животных.
Тем не менее в случае людей половые различия на уровне телесных признаков воспринимаются как различия репродуктивного характера. Тестикулы, яйцеклетки, сперма, менструация, менопауза, влагалище, клитор, пенис, матка, волосы на теле, тембр голоса, форма таза, рост, вес и размер независимо от того, влияют ли они непосредственно на разные репродуктивные функции, имеют следующее значение: они способствуют фантазиям о половых различиях, представлению женщин и мужчин об их отличии друг от друга. То же самое можно сказать и об одежде, прическах, словесных идиомах и множестве других знаков отличия в культурном и социальном измерении. Таким образом, наши Эго всегда имеют половой признак, который непосредственно связан с репродуктивной функцией. Истерик, который не принял во внимание половые различия или не смог сформировать понимание, что для размножения нужны два разных пола, в какой-то степени лишен Эго, его Я, как блуждающий огонек, то «опустошенное», то грандиозное.
Хотя половые различия и различия репродуктивной системы могут быть биологически обоснованы, они не более «естественны», чем Эго на стадии зеркала. Они формируются как репрезентация в зеркале желания другого: Фрейд задается вопросом: почему мы предпринимаем так много усилий, чтобы провести различия между мужчинами и женщинами, когда они так похожи во многих важных аспектах? Ответ заключается, безусловно, в том, чтобы на психическом уровне обозначить половые различия, необходимые для полового размножения.
Я бы сказала, однако, что репродуктивного влечения не существует, существуют только репродуктивные фантазии. Если воспроизводство связано с женщиной, то сексуальность (на Западе) – это территория мужчины. Что имел в виду Фрейд, говоря, что существует только одно либидо, мужское, если не то, что оно является таковым и для женщин, и для мужчин? Психоаналитическая (фрейдистская) теория, безусловно, является фаллоцентричной, так как западные идеологии признают за мужчиной сексуальность, а за женщиной – асексуальное материнство. То, что либидо является мужским для обоих полов, свидетельствует о проблеме, о которой я расскажу позже (в главе 9), о проблеме «маскулинности» так называемого гендерного нейтралитета, будь то на работе или в сексуальной активности; ведь говорят: «Она беспорядочна в своих связях, как мужчина».