Вагоновожатый во сне прошел по трапу через стеклянную дверь туда, где он может видеть гробы своих родителей или их содержимое. Можно вспомнить, как он наблюдал за ужасными родами соседки через окно. Несмотря на то, что он привык к естественной природной жестокости, этот опыт вполне мог быть травматичным. Я вспоминаю, что читала отчет о процедуре извлечения мертвого плода по частям без анестезии в современной Северной Африке и была в ужасе, просто читая об этом. Хотелось бы пристальнее рассмотреть сон, чтобы увидеть, что оказывается «забытым», когда ужас передается оглядывающемуся назад вагоновожатому и видящему, что его братья и сестры «находятся в добром здравии»: только от его взгляда зависит их смерть или нерождение.
Когда он водил трамваи, то на его счету было большое количество аварий; он стал вагоновожатым, возможно, потому что понял, что эти несчастные случаи не были полностью случайными. Интерпретация Лаканом его истерической беременности подчеркивает, что эти дорожные происшествия перекликаются с расчлененным плодом соседки, который он увидел в десятилетнем возрасте. Я бы расставила акценты иначе: расчлененный плод (который он видит на поздней латентной стадии или на раннем этапе полового созревания) имеет такое значение потому, что он желает смерти своим сиблингам, и это компульсивно отыгрывается в его опасном вождении. Эйслер мимоходом омечает связь между этими несчастными случаями и утонувшим братом. Под влиянием желания смерти другому ребенку, такому же, как он сам, целостность собственного тела субъекта рассыпается на фрагменты, это и собственная смерть тоже. Мертвый плод был расчленен для того, чтобы его можно было извлечь. Это, несомненно, указывало на то, что вагоновожатый оказался в таком состоянии, когда его Эго не «собралось». Тем не менее сновидческое Эго оказывается весьма целостным. Как будто на каком-то уровне вагоновожатый знает, что он делает и думает, и его не одолевают невротические симптомы: он скорее предпочитает боль при родах отказу от этого способа мышления. Уверенность его Эго, вероятно, связана с его всемогуществом. С высоты фермы он может видеть пустынное кладбище: он хорошо справляется с опустошением мира; посреди кладбища есть даже луг. У него есть один друг в этом пустом мире, с которым он иногда рассматривает разные вещи: является ли этот друг-аналитик родителем или кем-то еще – его точной копией или сверстником?
И Эйслер, и Лакан связывают восторг вагоновожатого перед рентгеновскими лучами с щипцами, которые использовались при расчленении плода у женщины-соседки6. На самом деле, я бы сказала, что стеклянные двери в сновидении и реальное окно соседки указывают на то, что общего у рентгена и щипцов: с помощью этих инструментов можно увидеть или почувствовать, есть ли в теле дети, мертвые они или живые, а если их убили, то узнать, кто их убил. Но танцующие дети, кажется, играют в венгерскую версию игры «море волнуется раз»: они застывают, как статуи на гробах, когда «ведущий» оглядывается. В этой игре, по крайней мере, как я мне всегда казалось, ты действительно пугаешься. Является ли осуществление тайных желаний в сновидении шуткой над аналитиком – игра ли все это?
Если еще раз посмотреть на эту последнюю часть сна и сравнить ее с его началом, то мы получим четкое представление о том, как ребенок воспринимает репликацию в лице сиблинга: дети по обе стороны от трапа, представляющего опасный путь мужчины в жизни, находятся в гробах, располагаясь один за другим. В начале сна неизвестный друг (как указывает Эйслер, это врач-аналитик) знакомит мужчину с некоторыми животными, которые «помечены в соответствии с именем и родословной». Врач-аналитик нужен для того, чтобы назвать их и указать их происхождение. Эйслер видел себя аналитиком в отцовской роли. Тем не менее сон делает его латеральным «другом». Возможно, сновидец дразнит доктора, фактически говоря: вы объяснили мне, что у каждого из моих братьев и сестер разные имена и родословные, но я посмеялся над вами, потому что породистые животные могут происходить от одного донора спермы, но иметь разных матерей (как в полигинных обществах), так что мне не о чем беспокоиться.
Возможно, шутка идет дальше: усилия дружелюбного доктора объяснить серию родственных связей сводятся на нет, аналитик покидает сцену, унося с собой бесполезные объяснения того, как работают сиблинговые связи и как важен отец в определении родословной. Тем не менее отдельно от этих рядов чистокровных лошадей, похожих, но имеющих собственные имена, располагается небольшая ниша, заполненная «большим количеством куриных яиц». Вагоновожатый обнаруживает другую модель: много яиц, лежащих не аккуратными рядами, как лошади, а в тесноте. Если у всех лошадей была общая мужская сперма, то все яйца происходят от одной курицы, петух ей не нужен. Его друг в сновидении временно исчез. По его возвращении вагоновожатый должен быстро вернуть трофей, который он обнаружил: это «поразительно большое бобовидное» яйцо, которое он исследовал с величайшим удивлением, так как на нем были отдельные буквы, которые становились все яснее и яснее». Это большое яйцо и есть вагоновожатый. Он самый большой и лучший, его братья и сестры – это отдельные буквы, выгравированные на его коже, которые по мере того, как они становятся понятнее, прославляют его. На его поразительно большом, удивительном Я-яйце имеются отдельные яркие буквы. Тут можно вспомнить идеи Кляйн об обучении детей (Klein, [1923]). Кляйн показала, что проблемы в чтении, письме, арифметике и других школьных предметах уходят корнями в заторможенное или вытесненное сексуальное любопытство ребенка. То, что ребенок не может складывать разные предметы, Кляйн рассматривает как запрет на размышления о половом акте мужчины и женщины. Эти буквы на большом яйце – Я-ва-гоновожатом – не связываются в слова. Буквы изолированны, как братья и сестры, без явного отношения друг к другу.
После этого удивительного нарциссического момента он – безусловно, лучший из группы, в которой никто не связан друг с другом, а все только с ним, – мужчина и его друг выходят во двор, где в загоне разводят животных, напоминающих крыс. Пока его друга нет, мужчина может поверить в идеализацию своих сиблингов в виде букв на своей коже, но его друг должен показать ему другую сторону этой идеализации: подобно младенцам в манежах, эти крысы-сиблинги испускают невыносимый запах. Однако, по аналогии с его неспособностью сочетать отдельные буквы, он также не знает, как связаны эти животные. Как будто он слышал имена детей – ярлыки, – но еще не понял значения отношений между ними. Репликацию, а не последовательное упорядочивание также можно наблюдать у ребенка, который учится читать буквы или считать. «Слова похожи на монеты, хотя, скорее, на роящихся пчел» (Sexton, [1962]). На самом деле слова иные: такие слова, какие упоминает Секстон, являются знаками и не способны образовывать предложения; слов много, но все они схожи, и хотя их можно различить, их невозможно посчитать. Этот подсчет кажется простым, но это не так. Я помню, как моя дочь в возрасте около четырех лет была озадачена рекламой на большом щите: «Не больше чем пять минут разделяет вас с Renault 5». Я думала, что она беспокоится о распределении гаражей или количестве автомобилей на дороге, но не это было проблемой: проблема была в том, как можно соотнести время (5 минут) с местом или объектом (Renault 5)? В некоторых культурах разные объекты требуют разных форм подсчета.
В работе «О некоторых невротических механизмах при ревности, паранойе и гомосексуализме» Фрейд (1922) пришел к выводу, что моделью для гомосексуального пациента послужил старший брат. Он превратил свою ненависть/ соперничество между ними в любовь/подражание. Пациент Эйслера обнаруживает поразительно схожие черты с пациентом Фрейда: у него есть параноидальные фантазии, бредовая ревность, фантазии о неверности жены, и Эйслер считает, что он, как и пациент Фрейда, является латентным гомосексуалом. Верный вертикали эдиповой схемы, Эйслер отмечает: «Конечно, эти фантазии следует рассматривать как новые версии детских фантазий, в которых речь шла о матери и отце. Связывает их ревностное отношение к старшей сестре» (Eisler, 1921, p. 272). Эйслер больше не делает никаких выводов относительно сестры, так же как Фрейд не развивает своих размышлений касательно брата. И все же важность сестры кажется очевидной: он сильно завидует своей сестре, сознательно и, что более важно, бессознательно, а его жена – воплощение этой сестры, как и сам вагоновожатый. Жена – это не выбор объекта, а репликация в контексте идентификации. Он убийственно завидует своей жене, потому что как сиблинг она занимает то место, которое он считает своим. То, что его жена так хорошо вписывается в его ревность и нарциссическую идентификацию (она имеет ребенка «самостоятельно», отдельного от него, а он тоже хочет воспроизводиться партеногенетически), могло бы быть также источником компульсивного влечения, которое он испытывал к ней: он состоял с ней в связи и, вероятно, бросил ее, когда она забеременела от другого мужчины, но вернулся, чтобы жениться на ней, когда ребенок стал старше, утверждая, что ничего не знал о нем. Он планирует защитить свою честь, убивая любовника – это роль брата, который защищает имя семьи. В его фантазиях она является тем, кем является он, и делает то, что делает: рожает ребенка из «ниоткуда» или просто из себя.
Отсутствие братьев и сестер в теории совпало с невидимостью мужской истерии на практике. Мы не видим, когда человек идентифицирует себя со своей сестрой нарциссическим образом. И все же он может ненавидеть ее, желать ее смерти, любить ее и испытывать инцестуозное желание по отношению к ней. Подобный сценарий типичен для многих проблемных браков. Одним из признаков будет высокая раздражительность. Психическая раздражительность очень похожа на физиологическую раздражительность: внешний агент стимулирует ум или тело к чрезмерным действиям. Когда кто-то, кто был психически слит с кем-то и кто, таким образом, не осознавал себя в качестве отдельного человека, внезапно ощущает, что этот другой не вполне одинаков с ним, этот другой оказывается внешним агентом: каждый незначительный его поступок раздражает, если он отличается от собственного.