Идентификация – со временем мне пришлось использовать этот зачастую неоднозначный, на мой взгляд, термин – не подразумевает такого вбирания объекта, в результате которого он мог бы стать частью субъекта. Субъект частично состоит из того, что он интернализовал, он затоплен всем тем, что интроецирует; но хотя он может прибегнуть к идентификации в той степени, в которой он может ее исследовать, интроецированное содержание не становится его частью, напротив, он становится этим содержанием. Движение – это выход в направлении другого. Позиция «Я могу идентифицировать себя с этим аргументом, но могу быть не согласен с ним» означает, что вы способны понять позицию другого с точки зрения его позиции. Очень важно чувствовать себя на месте другого. Но, конечно, можно и потеряться, находясь на месте другого. Идентификация – это техника обученного наблюдателя: выйти, чтобы стать другим, вобрать то, что нужно, чтобы смотреть и пытаться понять, затем вернуть «идентификацию» объекту, а наблюдателю пройти дезидентификацию. Наблюдение невозможно, если наблюдатель сохраняет идентификацию или застревает в ней. Это одна из причин, по которой терапевт как наблюдатель не может присвоить себе «мотив» пациента или попросить пациента идентифицировать себя с «мотивом» аналитика.
Однако люди все время застревают в идентификациях. До Фрейда утверждалось, что истеричные пациенты, как, например, девушка, страдающая анорексией, идентифицирует себя с другой девушкой, поражающей своей худобой. Фрейд уточнил, что это идентификация с желанием другой девушки: у первой девушки есть парень, а девушка с анорексией тоже хочет, чтоб у нее был парень, поэтому она решает выглядеть как счастливица. По словам Лимантани и Бренмана, и в случае вагинального мужчины, и в случае г-на Х основным способом существования в мире является идентификация с женщиной, от которой они требуют любви. Бренман уточняет, что такая идентификация с «целым человеком» используется для предотвращения распада и фрагментации, которая в противном случае произошла бы с г-ном X. Но здесь есть проблема, которую иллюстрирует случай г-на X: это проблема для г-на X и для нас, которая заключается в том, чтобы мысленно выйти за рамки наблюдаемых идентификаций. Дело не только в том, что любви, которую дарит ему жена или любовница, недостаточно, но и в том, что как бы обе женщины ни любили его, они всегда будут делать это неправильно. Он готов сокрушить их, чтобы добиться любви, потому что любовь никогда не бывает правильной. Бренман понимает, что проблема г-на X связана с его идентификацией с матерью, в то время как он сам является идеальным ребенком: он не может решить, кем ему быть, матерью или ребенком.
Некоторое время спустя, когда он пошел на поправку, он выстроил свои деловые отношения так, чтобы больше платить и отдать большую долю в бизнесе своим младшим партнерам. Он понял, что был атакован противоречивыми взглядами. С одной стороны, он чувствовал, что все должно быть отдано бизнесу, прибыль должна быть реинвестирована, а он и партнеры должны пожертвовать своей зарплатой. Он понял, что и сам был как бизнес: и ребенок, у которого было все, и мать, которая обеспечивала ему еду. В то же время он ненавидел бизнес, который предъявлял к нему такие требования, и думал, что он должен вывести все из бизнеса и вообще не заботиться о нем, и это должно было его полностью обеспечить.
Он понял, что в конфликте он был и идеальной грудью, которая должна быть всем, и идеальным ребенком, который должен иметь все. Он был пойман в ловушку желания полностью удовлетворить и то, и другое, не имея возможности одновременно давать и брать. Он связал это с тем, что он считал характером своей матери. Эти особенности показывают зависимость от насильственной жадности. (Brenman, 1985, p. 426).
В приведенном описании есть место для интерпретации переноса (и проблем контрпереноса) в контексте младших партнеров и сиблинговых связей. Г-н Х эмоционально оскорблял свою жену. Не могла ли она быть и его сестрой, и матерью? Его самоуверенная неверность была, помимо прочего, способом гарантировать, чтобы ревновала именно она, а не он, – латеральный, а не вертикальный сценарий. Когда рождается новый ребенок, именно этот ребенок занимает место, с которым субъект идентифицирует себя. Можно помочь ему увидеть, что он не такой, как новый ребенок, или он может застрять в идентификации с новым ребенком, за которым он наблюдает.
Без учета идентификации с «сиблингом как ребенком» мы не сможем понять, почему для психопата или истерика никогда и ничего не бывает достаточным. Трактовка Бренмана не совсем отражает качество взаимоотношений г-на Х, в которых «всегда все не так». Тем не менее любой маленький (или не очень маленький) ребенок, сталкивающийся с новыми (или не очень новыми) братьями и сестрами, попадает под этот случай: г-н Х пытается поделиться с младшими братьями и сестрами («младшими партнерами»), но не может этого вынести; он самый старший и должен получить все. Многим людями хорошо удается получать любовь, но им трудно полюбить или понять, что это должно для них означать; любовь, которую они получают (а они ее получают), никогда не бывает правильной, поэтому они продолжают пытаться получить правильную любовь от кого-то другого. Или могут не пытаться вовсе. С появлением сиблинга все пошло не так, и может сложиться впечатление, что и не стоит пытаться это исправить, или это представляется совершенно невозможным; лучше просто все разрушить, как это начал делать Гарольд, у которого была младшая сестра, с которой он занимался сексом.
Что же представляет собой эта идентификация в месте, в котором, казалось бы, должна существовать объектная любовь, – гетеросексуальность г-на Х и вагинального мужчины, гомосексуальность Гарольда в тюрьме:
[Перри] все еще говорит мне. что он любит меня. Многие ребята спрашивают меня, как он, как мне это нравится. Не то чтобы мне это не нравилось: я не хочу делать этого в первую очередь потому, что мне это может понравиться. Знаете, если бы я сделал что-то подобное, я бы не мог. не мог смотреть на этого человека. Может быть, я бы сделал это, если бы мне не пришлось смотреть на этого человека. Я бы никогда так не сделал, если бы мне пришлось смотреть на этого человека. Мне очень весело с Перри. Он начинает ругаться: я, правда, подтруниваю над ним за то, что он перенял это у меня (Lindner, 1945, p. 139).
Из отчетов о Гарольде невозможно узнать, кто что сделал и кто есть кто. Один из его постоянных и наиболее проблемных симптомов (в связи с чем у него были операции) состоит в том, что он не может полностью открыть свои глаза; как бы подразумевается, что не только он не может четко видеть, но и мы тоже не можем. Эта неопределенность распространяется на его гендер и, вероятно, является одним из аспектов его сексуальных отношений с сестрой. Во время инцеста со своей сестрой в детстве он ласкает свой член, чтобы показать ей «и себе», как он говорит, что он лучше ее. Его отец издевался над ним, говоря, что это у его сестры должен был быть пенис.
Мне кажется, что конкретные объекты идентификации являются вторичными по отношению к самому процессу идентификации. Я считаю, что есть два аспекта этого процесса, которые по-разному сбалансированы в разных контекстах и для разных людей. Первая идентификация – это реакция на травму; она подобна хамелеону и уберегает, а также, как утверждают Лиментани и Бренман, защищает от «первичного страха» или распада субъекта. Эта идентификация с тем, что называется «целым объектом», целостным человеком, но это не значит, что человек узнает самого себя, скорее, просто знакомое место. В этом идентификационном ответе на травму нет желания. Но желание присутствует во втором аспекте процесса – желании быть любимым правильным образом, что означает быть единственным, кто имеет значение. Именно поэтому эта идентификация никогда не работает. От этого нужно отказаться, потому что ребенок никогда не сможет снова стать Его Величеством Младенцем. Но более того, она никогда не работает, потому что субъект не является собой: для того, чтобы получить любовь, которую он требует, он стал своим «сиблингом-ребенком».
По словам Бренмана, истерик переключается между катастрофой (переживаемой в симптоме) и отрицанием (выраженным у явно здоровой личности). За этим описанием можно увидеть определенный социальный сценарий: ребенок отрицает, что сиблинг, который заменил его, является чем-то иным, чем просто восхитительным или милым малышом. Ребенок перестает есть, даже ходить или говорить, заболевает физически, испытывает ночные страхи и т. д. Бренман пишет о г-не Х: «Притворяясь любящим и дружелюбным, он делает это не для того, чтобы построить любовные отношения, а для того, чтобы быть ложно обожаемым объектом любви и чтобы одерживать победу над так называемыми любящими объектами, которые затем презираются и уничтожаются» (Brenman, 1985, p. 425). Это, я полагаю, может быть конечным результатом ложной любви к сиблингу, а не к матери. Требуемая от матери любовь приводит к победе не над ней, а над сиблингом, который эту любовь украл.
Бренман разъясняет часто наблюдаемые лабильные, неразборчивые, поверхностные идентификации, которые истерики выстраивают не с реальными, а с идеальными объектами; для меня это мать до того, как она изменила форму, то есть родила другого ребенка. Он дает комментарий, что это всегда множественные идентификации, как, например, многие идеализированные женщины Дон Жуана. Комментируя один из снов г-на Х, он отмечает, насколько сложно сказать, является ли психоаналитик (он сам) немецким флотом, который захватывает российский флот (пациент г-н Х), или наоборот. Эти процессы понимаются Бренманом в рамках вертикальной оси «мать – ребенок» или «отец – ребенок». Но, на мой взгляд, эти сбивающие с толку взаимозаменяемые российские и немецкие военно-морские силы больше соответствуют борьбе между братьями-соперниками.
Когда кто-то читает истории болезни или клинические отчеты, написанные с позиций психоанализа, или теоретические работы об устройстве психики, его не может не поразить их сложность. Статья Бренмана является образцом такого изложения материала. Точно так же, когда кто-то читает этнографические портреты, где социальный мир и его взаимоотношения запутаны и детализированы, непрофессионалу зачастую непросто понять их в полном объеме. Тем не менее с психоаналитической точки зрения связь между этими сложными психическими мирами и окружающим миром невероятно проста. Эдипов комплекс и доэдипальные отношения между матерью и младенцем представлены как единственные узы, которые связывают внутренний мир бессознательных мыслительных процессов и влияют на внешний социальный мир. Треугольная эдипальная модель и бинарные структуры Леви-Стросса и других (в психоанализе – доэдипальный период) могут развиваться в разных направлениях и обнаруживаться в самых разных местах. Существует много диад и много треугольников, но в этих базовых структурах нет ничего сложного. Эдипов комплекс представлен не столько как редуктивная концепция, сколько как остаточный, ядерный комплекс, который тянет все на себя или из которого все разворачивается.