Бальдур сунул обе руки по бокам тушки, пропихивая пальцы между мясом и шкурой и стараясь оставлять жир на шкуре: «Я подам на него в верховный суд за покушение на убийство!» Подрезав шкуру по самому концу лисьих лап, священник вытолкнул из кожи переломленные в суставах лапы зверька, а потом, протиснув указательный палец под кожу на лисьей морде, ногтем отодрал от черепа нос: «Проклятый фанфарон! Ты поболтаешься у меня на виселице!» И он тянул, скоблил и дергал до тех пор, пока не оторвал зверька от его бурой шубки.
Раздевшись догола, он соскреб подкожный жир, натерся им с головы до ног и накинул на себя лисью шкуру. Та оказалась настолько просторной, что передние лапы достали до пола пещеры. Вид у валявшейся теперь на камнях освежеванной самки был невзрачный – голая, словно выкинутый из материнской утробы зародыш. Священник просунул два пальца в грудную клетку зверя, оторвал лисье сердце и положил его себе на язык.
– Как куропатка на вкус, – подумал он, накидывая на голову шкуру животного.
Он проглотил осклизлое самкино сердце, и его будто молнией шибануло: НАРУЖУ!
Сьера Бальдур Скуггасон прорывал себе путь из-под лавины. Остервенело работая и когтями, и пастью, он уже не помнил, как его звали, – он просто вгрызался и рыл, рыл и вгрызался. Кровь стучала в его висках: «К свету! К свету!»
И чем ближе он был к своей цели, тем меньше оставалось в нем от человека и больше становилось от зверя.
И вот стоит он на ледниковой морене, подрагивая телом и жадно затягиваясь бодрящим горным воздухом. Утреннее солнце, согревая его, благословляет и освежает. Перед ним раскинулась протянувшаяся меж гор зеленая долина, в нее сбегают живописные склоны, густо заросшие травой и ивняковой порослью. Вдоль долины струится речка, в ее глубине искрится голец, а поверху скользят плосконосые плавунчики. По земле, в редких, не заросших травой проплешинах, снуют неугомонные мыши, в болотистой низине посвистывает кроншнеп, между мягких кочек мастерят себе жилье куропатки, ворчат во мху медоносные пчелы, а золотистые ржанки так и ждут, чтобы их поймали. Все здесь голубее, зеленее, крупнее и жирнее того, что он видел раньше.
Где-то у входа в долину затявкала лисица: «Аг-га-гаг!» Скугга-Бальдур [13] навостряет уши, вслушиваясь в лисий зов. Запах его не обманывает: это самка в течке. Глаза зверя загораются похотью, и прекрасная долина, рванувшись навстречу, устремляется под его израненные лапы – он будет первым на свидание с ней!
Это – весна до времен человека…
IV(23 марта 1883 года)
Брехка в Долине, 23 марта 1883 г.
Здравствуй, дорогой мой друг!
Прости за то, что я так задержался с ответом на твое последнее письмо. В нашем уголке земли с начала года случалось то одно, то другое. Это, может, и не великие новости в твоем мире, но у нас таки сойдут за таковые: здесь умерла женщина и пропал мужчина.
Да, моя Абба умерла. Это случилось на четвертый день нового года. Кончина ее была тихой, и приняла она свой смертный час спокойно. Я очень по ней тоскую, но другого я и не ждал – ведь мы прожили вместе все эти годы. Она была не старая – может, лет тридцати, но, наверное, с людьми, как она, так и бывает. Она будто старилась быстрее меня – под самый конец была уже вся седая и немного забывчивая.
Ты конечно же спросишь, получила ли она твое перо? Да, получила, и это доставило ей большую радость. Так замечательно, говорила она, заиметь перо датского лебеденка – ведь она так хорошо была знакома со сказками господина Андерсена. Она сразу же, в самый рождественский вечер, вклеила перо в свою книгу.
Благодарю тебя также и за себя. Ты знаток по части французов, хоть и считаешь, что стихов они писать не умеют, ne pas? Малларме действует на меня, как отражающаяся в глазу цветущая черемуха, надушенный носовой платок или стрекоза, присевшая на плечо пловца в спокойной речке. Вот! Теперь ты видишь – черным по белому – какой он для меня великий inspiration [14]!
«Пропал мужчина» – написал я в начале, и больше не буду тебя томить. Это пропал здешний дальботненский священник, сьера Бальдур Скуггасон, брат Вальдимара-мошны – того, что однажды танцевал с фонарным столбом у «Кожаных штанов». Священнику взбрело в голову потащиться в горы на лисью охоту в самый разгар зимы, да еще когда надвигалась ужасная непогода. Да, старый кот чесался в вечер под сочельник, а это безошибочно – к страшной буре. Такую «метерологию» мы здесь практикуем. Короче говоря, никто сьеру Бальдура с тех пор не видел, и не нужно богатого воображения, чтобы представить, что с ним случилось.
Народ здесь надеется, что это происшествие послужит поводом для пересмотра положения местных священников. Сьера Бальдур в нашем приходе подобрал под себя весь лисий промысел и имел с того побочные доходы, а пушнина здесь в цене. И ясно, что дела уж совсем плóхи, раз святые отцы начинают гробить себя в погоне за лисами – и, видимо, из-за одной только бедности!
Ну и скатертью дорожка! Это все, что я скажу о пропаже отца Бальдура – я всегда находил его ужасным stupidus [15].
Абба значит: Хавдис.
Итца значит: Бог.
Итца ха-ам значит: Бог желает.
Итца ум значит: Бог не может.
Итц-умба уба-хара значит: свет Божий,
солнце или душа.
Уфа-хара хо-фак значит: луна.
Ут-да-да хо-фак значит: звезды.
Ифф-итц значит: свет.
Фуффа хайя значит: ангелы.
Иффа ку-ку значит: Царство Небесное.
Итца и-аддига значит: Бог все знает.
Отцина-майя значит: Рождество.
Итца ро-ро значит: Иисус.
Отцина-хайя значит: Пасха.
Отцина-марда значит: воскресенье.
Авв-авв значит: говорить.
Ко-ко значит: петь.
Андха ха-ам ко-ко значит: мы будем петь.
Умм авв-авв значит: не хочу говорить.
Умра значит: не знаю.
Амх-амх значит: красиво, хорошо.
Оффо-кер значит: некрасиво.
Футцу значит: мужчина.
Халл-халл значит: девушка.
Фуффа-ро значит: ребенок.
Фурру значит: человек.
Мамба значит: птица.
Мордана-хайя значит: день.
Хо-фак значит: ночь.
Са-одо значит: море.
Фади-фад значит: дождь.
Хайера значит: снег.
Мах-мах значит: лето.
Мах-мах хайера значит: зима.
Ка значит: огонь.
Фафф-фафф значит: священник.
Кондура значит: король.
Тампа значит: одежда.
Умпх Аббы значит: яшик Хавдис.
Фифи-пупу значит: псалом.
Пупу значит: темнота.
Ибо значит: спать.
Вот, это тебе «словарь Аббы», так она говорила, когда я ее нашел. Как видишь, здесь много библейского, что и подтверждает мои догадки о том, кто она была такая. Нет, я не намерен умалчивать, что знаю достоверно о происхождении Хавдис. От тебя у меня секретов нет, я знаю, ты сохранишь их при себе. Тебе, мой дорогой друг и наставник, я всегда могу довериться.
Так вот, в конце этого февраля наслало на нас, живущих здесь в Долине, наинесчастнейшего во все времена Исландии горемыку – Сёльви Хельгасона[16], бродягу и мастера на все руки. Он на лыжах переходил от хутора к хутору и в обмен на еду рисовал с людей картинки, чинил все, что было в хозяйстве деревянного, и пересказывал сплетни из других мест. Очкарик этот постучался и в мою дверь и прожил у меня неделю. Я убедился, что он ловко управляется с красками и от природы наделен здравым умом. Мне он был не в тягость, хотя попорчены у Сёльви и душа и тело – в том постарались люди.
В один из вечеров заговорил он об Аббе, но называл ее Лёйвей (а это я придумал ей имя Хавдис [17] и решил, что по отцу она будет Йоунсдоттир, а это все равно что сказать «Исландсдоттир», или «дочь Исландии» [18]). По тону Сёльви чувствовалось, что говорит он искренне. Он рассказал, что когда-то давно нашел ее одну на горной дороге в окрестностях Кьёлюр. По его предположению было ей тогда лет семь. Она бродяжничала с ним года полтора – до тех пор, пока он не нашел ее семью и не вернул ее в родительский дом.
Пока Абба скиталась с Сёльви, он смастерил для нее гроб – из дорогого, выброшенного на берег моря, леса. Когда он это сказал, я понял, что говорит он правду, потому что упомянул он также и о двух латинских фразах на гробе Аббы – еще бы, ведь это он сам их и написал!
Спустя несколько лет Сёльви опять попал на тот хутор, где жила Лёйвей, но на этот раз все там было в страшном запустении: ее мать покончила с собой, выпив яду, Лёйвей отец продал на чужеземное судно, а сам подался на учебу в семинарию. Несчастный отец этот был Бальдур Скуггасон, тогда еще дьякон прихода в Хёвди, а за свою двенадцатилетнюю дочь он выручил у моряков шомпольное ружье и мешок дро́би. Вот! Теперь ты понимаешь, почему я ранее так холодно отозвался в его адрес.
Однако как ужасно мое письмо пропиталось печалью и горечью! Прости, Бога ради, мое нытье.
Apropos! [19] Если ты окажешься на улице Кронпринцессы, загляни, пожалуйста, к тетушке Перч и закажи у нее килограмм утренней чайной смеси, item