– А ты думаешь, что им проход нужен? – удивился Касасам.
– А что же? – нахмурилась Кама. – Полторы тысячи лет прошло, что там может сохраниться? Слышала я про какую-то скверну, но кто может знать, что там? Кто видел, что там осталось, в подземельях?
– Разное говорят, – ответил Касасам. – Кое-кто и видел, что там. При Лучезарном еще. Не сам же он устраивал свои хранилища? Думаю, пришлось там потрудиться людишкам. А если есть люди, есть и глаза. Есть глаза, есть и языки. Не иголка, не утаишь… Хотя так все туманом подернуто, что как будто и глаз, и языков, и всего были те древние строители лишены. Но и потом заглядывали внутрь. И угодники, и разные. Пройти не могли, а взор свой запускали… Думаешь, просто так потом возводили охранные башни у Донасдогама? Может, и хорошо, что пройти не могли. Иначе плохо бы было дело… Понимаешь?
– Нет, – призналась Кама.
– Может, оно и к лучшему? – улыбнулся Касасам и тут же помрачнел. – Скверна не скверна, но гадость великая там укрыта. Иначе не полезли бы эти, если бы не было там ничего…
…Следующие три дня подводы ползли по сухой степи. Горы становились все ближе, но ни деревца, ни зверя – никого не было впереди. Разве только высоко в небе чернели точки, но что это было – птицы или сэнмурвы, понять нельзя. Хотя Касасам счел неизвестную живность за птиц.
– Незачем сэнмурвам так высоко подниматься. Их добыча на земле. Но если у птицы зоркий глаз, то сэнмурв силен нюхом. Так что он будет парить над самой головой. А то, скорее всего, сидеть на скале или на дереве и ждать своего часа.
К середине второго дня недалеко от дороги Эсокса заметила человека. Он брел, шатаясь, на север. Услышал скрип колес, развернулся и замер, покачиваясь. Разодранная одежда его развевалась на ветру лоскутами, на груди виднелись подсохшие пятна крови.
– Кто это? – спросила Кама.
– Едем, – скрипнул зубами Касасам.
– Эй! – крикнула Эсокса. – Кто ты?
Неизвестный стоял безмолвно.
– Это беглец из Донасдогама, – прошипел Касасам. – Не знаю, правда ли, но говорят, что нечем ему отвечать. Потому что им отрезают там языки. Вроде бы это лакомство для надсмотрщиков. И я не остановлюсь, потому что помочь ему не могу ничем. Могу только подвергнуть всех нас опасности!
– Так нельзя, – повернулась к кузнецу побледневшая Эсокса. – Дай ему хоть воды!
– Эх! – скривился словно от боли Касасам, рванул к себе мешок, выудил оттуда влажный мех с водой и швырнул его через голову. Кама оглянулась, несчастный упал на колени и жадно пил. Дальше телеги ползли только под скрип колес. Лишь вечером, сидя у жиденького костерка, Касасам проговорил, глядя в черную пустоту:
– Поэтому и угодник из меня не получился. Я могу проехать мимо. Но не просто так. А потому что у меня есть семья. А угодник не может пройти мимо такого несчастного. Поэтому угодник не имеет семьи. Но даже угодник может пройти мимо, если его цель имеет значение для тысяч таких несчастных!
– Но воды бы он глотнуть ему все равно дал? – уточнила хмурая Эсокса.
– Может быть, – согласился Касасам. – Ну, так и я дал. Что меня и тревожит. Он далеко не уйдет. Ловчие Иалпиргаха добычу не упускают.
– Чем это может навредить нам? – не поняла Кама.
– Всем, – буркнул Касасам. – Мехи с водой с неба не падают. И мы не в городе, а в степи. Ладно, спать. Первым караулит Рест.
За всю дорогу сыновья Касасама не произнесли ни слова. Вот и теперь Рест поднялся и, прежде чем отойти, чтобы приучить глаза к темноте, ударил по плечу брата и бросил быстрый взгляд на Каму. Не на Эсоксу, а на Каму. Точно так же, как всякий раз, когда надобность заставляла его отлучиться, хотя бы отправиться на собственную телегу после стоянки. Кама покраснела, взглянула на Рестела, который остался возле костра, и поймала его взгляд, точно такой же. Но Рестел не видел, что Кама смотрела на него, и сам смотрел, не отрываясь. Не на Каму. На меч на ее поясе.
К вечеру пятого дня обоз добрался до предгорий. Дорога из пыльной сделалась каменной, кое-где появились кривые деревья, в отдалении Каме даже послышался звон ручья, хотя это могло быть и горным эхом. Касасам устроил ночевку на первом же небольшом плато, а рано утром разбудил всех еще в сумерках и с первыми лучами солнца завел караван через каменные ворота в узкую долину. Тут Кама и поняла, что такое Проклятые Печи. Вся долина была наполнена гарью. Под ногами хрустел шлак. То, что с той стороны скал показалось звоном ручья, здесь отзывалось шумом горной реки. Она и в самом деле рушилась с горного склона слева и убегала в туманную или дымную даль, потому как долина была не только узкой, но, кажется, и длинной. И вся ее длина была заполнена не только шумом воды, но и непрекращающимся стуком, и скрипом дерева, и каким-то хлопаньем, звяканьем и стоном. По правую руку в горном, но как будто обработанном человеческими руками склоне чернели дыры, прикрытые деревянными воротцами и пристройками, а слева, уходя в даль, торчали то ли башни, то ли трубы, то ли странные, вытянутые ввысь дома-мельницы, от которых шел дым и тот самый скрип, издаваемый вертящимися в водном потоке деревянными колесами. И всюду шевелились, ковырялись, тужились человеческие фигуры.
– Ну вот, – поднялся на облучке Касасам. – Вот они, проклятые печи. И как вам?
– Так это здесь Лучезарный ковал оружие для своего войска? – прошептала Эсокса.
– Не только, – опустился обратно Касасам. – Даже, я скажу, лишь небольшую часть. Основные его кузни были в горах Сагкал. Или, как еще их называют, – подземелья Униглага. Мои корни оттуда. Те кузни есть и сейчас и не останавливались ни на один день. А эти были заброшены, но лет пятнадцать назад нашлись те, кто выкурил отсюда нечисть и позвал первых кузнецов. А металл-то здесь будет получше униглагского, много лучше. Точнее, скажем, превратить его в отличное оружие много легче!
– Кто они? – спросила Кама. – Кто они, «те, что нашлись»? Белые?
– Белые, – кивнул Касасам. – И вот что я скажу, дорогая моя. Если б не они, тут бы все еще стояла тишина. Ведь даже реку они вернули в прежнее русло.
– Э! Звериная морда! – послышался довольный рев, и от ближайшей кузни к подводам заковылял седовласый дакит. – Что это так рано? Я рассчитывал нагрузить твои подводы угольком! О! Да ты со всей семьей!
– Ну, не совсем, – спрыгнул с телеги и обнялся с дакитом Касасам. – Ты особо языком не трепли, нечего к моим девчонкам завистливый глаз тянуть. Я сразу дальше.
– Это куда же? – не понял дакит. – Никак, к Кривому? Ты ж у него с год, наверное, не был?
– Пора, – кивнул Касасам. – Запас подходит к концу, а мои клинки должны по-прежнему быть лучшими.
– Подожди, – насторожился дакит. – Это ж под четыре сотни лиг! Полторы недели на твоих рысаках! И обратно столько же! Всего выходит три? А мы через две недели, даже раньше, за угольком отбываем. Разминемся!
– Ну, ты ж не думаешь, что я не доберусь, – скривился в усмешке Касасам. – Дело неотложное. Раньше выехал, раньше вернулся. Парней своих тебе оставлю, все как обычно. Они знают. Лучшие поковки мне да грязной серебряной крошки. Мешка три. Подсчет с Рестом. Расчет с Рестелом. Сделали?
– Сделали, – помрачнел дакит. – Хоть и берешь только ты, и возни с этой крошкой – будь она проклята, но сделали. Кстати, белые смотрели, как мы тут возрождаем твоей милостью секреты Лучезарного, радовались! Так что соду можешь не доставлять больше, нам ее доставят и без тебя. Но другое страшно.
– Что же? – насторожился Касасам.
– Большой заказ, – прошептал дакит. – Очень большой. На все кузни. Такой, что не разогнуться. Я и тебе поковки откладываю только потому, что наряд у тебя от Балзарга. И у нас теперь наряд, большой наряд, на пять лет!
– А я что тебе говорил, друг? – мрачно спросил Касасам.
– Говорил, – кивнул дакит и, покосившись на девчонок, прошептал: – Многие тысячи мечей, копий, щитов, шлемов. Многие тысячи оков. И в Униглаге, говорят, так же. А в Атере скорняки в рост пошли. Кожи, особенно толстые, влет идут. Все на доспех!
– Эти не беспокоят? – мотнул подбородком в сторону гор Касасам.
– Долбильщики-то? – пожал плечами дакит. – Пока нет. Они все равно раньше чем за года четыре ворота не вскроют. А может, и позже. А там посмотрим.
– Было бы чем смотреть, – сплюнул Касасам. – Дай мне лопату и кирку, верну с оказией.
– Зачем тебе? – не понял дакит. – Или за Кривого хочешь потрудиться?
– Нет, – вздохнул Касасам. – В дороге будет нужда. Ты, главное, за парнями моими присмотри, я девчонок с собой возьму. Но чтоб про них ни слова никому!
Касасам угрожающе покачал головой.
– Да никогда, – клятвенно обхватил плечи растопыренными пальцами дакит, испугался, оглянулся, не видит ли кто, что он сложил руки, согласно уставу Храма Святого Пламени, и побежал, заковылял обратно к кузне.
– Снимайте ящики, – повернулся к сыновьям Касасам. – Обратно пойдете вместе с дядькой, расчет знаете, припасы у вас есть. Я должен буду вернуться домой неделей позже. О девчонках ни слова. Скажете, что отправился за зеленым блеском. Все ясно?
– Так есть же у нас еще блеск? – удивился Рест.
– Нет уже, – отрезал Касасам и, улыбнувшись, прошептал: – А тот, что был, я спрятал и найти не могу. Понятно?
– Да уж трудно не понять, – улыбнулись оба брата одновременно. – А кирка с лопатой зачем?
– На всякий случай, – сделался строгим кузнец, – и чтобы о кирке и лопате матери уж точно ни слова!
Кирка и лопата потребовались на следующий день. Выбравшись из долины Проклятых Печей, кузнец с лигу держался обратной дороги, а потом свернул на едва приметный проселок, идущий на юг. Первый день прошел спокойно, разве только местность с каждой лигой становилась все более мрачной. Кусты исчезли вовсе, а редкие пучки травы сменились серыми колючками. Под ободами колес шуршала сухая глина, ветер приносил с юга запах тлена. К полудню кузнец встал на облучок и правил мулами так, высматривая что-то по левую сторону от дороги, где почти вертикально вверх вздымались горы Митуту. Через час он удовлетворенно кивнул и повернул подводу к скалам. Поставив меринов в тень невысокой скалы, Касасам предложил спутницам сесть за телегу и не высовываться без особой надобности, да, главное, не свалиться в яму, там промоина за камнями, можно подводу спрятать, никто не найдет.