Он положил свою руку поверх ее, чтобы казалось, что они вместе целятся в окно. Его рука была теплой, сталь холодной.
Стефан опустил руку, отпустил Хирку и положил пистолет на стол.
– Продолжим в другой раз, – пробормотал он. – Это не важно.
Она поймала его взгляд.
– Что ты сделаешь, если когда-нибудь его поймаешь?
– Не знаю, – ответил Стефан. – Если бы ты спросила месяц назад, я бы ответил, что убью его. Но сейчас это начинает казаться… странным.
– Странным? Убить кого-то? Вот облегчение, – она закатила глаза.
– Он твой отец, так ведь? Это меняет две вещи.
– Нет. Отец умер, – она подтянула замерзшие ноги на диван. Стефан опустил теплую ладонь на ее ступню, которая почти скрылась в ней.
– У тебя есть отец, Стефан?
Он положил ее ноги себе на колени и принялся растирать. Она не мерзла, но позволила ему сделать это.
– Был один. Швед. Влюбился в мою маму, которая была родом из Турина. Я вырос там.
– Это далеко отсюда?
– Пару часов с Нильсом.
Хирка улыбнулась. Этот мир казался больше, чем ее собственный, и одновременно меньше.
– И где они теперь? Твои родители?
Он помедлил.
– Моя мама ушла, когда мне было девять. Она была смертельно больна. Ей представился шанс начать новую жизнь, сказала она. И она воспользовалась им. Оставила меня отцу. С тем же успехом она могла оставить меня на улице. Отец был слабаком. Придурком, который таскался за одной итальянской актрисой. Отдавал ей все, что имел, и свято верил, что ей было до него дело, так ведь?
Хирка дала ему необходимое время. Она знала, что сейчас Стефан открывается ей.
– Ну по крайней мере один проект он сумел довести до конца – умереть медленно. Это уже что-то. Самое ужасное – я много лет думал, что мама ушла, чтобы поберечь его. Чтобы ему не пришлось смотреть на то, как она умирает. Но я думал так до тех пор, пока мы с ней не встретились вновь спустя много лет. Она была по-прежнему молода. По-прежнему полна жизни. А ведь мы говорим о женщине, которой оставалось прожить несколько месяцев после ухода от нас.
Хирка зажала рот рукой.
– Она была одной из них! Одной из забытых?
Стефан не захотел посмотреть ей в глаза.
– Я прошел мимо своей собственной матери. Она меня не узнала. Я проследил за ней и увидел ее вместе с мужчиной, который напугал меня до смерти.
Он засмеялся. Казалось, собственные слова причиняют ему боль.
– Я сказал другим ребятам, что она стала вампиром. Нежитью. Это, скажем так, не слишком помогло. Я и так достаточно выделялся. Наполовину итальянец, наполовину швед. Еще эта губа… Один из учителей посоветовал отцу отвести меня к психологу.
– К психо… кому?
– К врачу. Голову лечит. Такой врач, с которым разговаривают.
– Целитель?
– Как ни назови, моего отца такое не устраивало, так ведь? Сын, который вот-вот слетит с катушек. И он пустил все на самотек. Помер от пьянки. На той скамейке и раньше умирали пьяницы, это тоже нездорово, так ведь? И я остался один-одинешенек. У меня ничего не было. Квартиру мы снимали. Я мог переехать к родственникам, которые меня ненавидели, но разве пятнадцатилетние так поступают?
– Я бы сделала именно так, если бы мне было пятнадцать. И если бы у меня была семья.
– Если бы тебе было пятнадцать? Ты хочешь сказать, в прошлом году?
Она легко пнула его. Он схватил ее ступни и крепко сжал.
– Тебе надо быть осторожнее, – поддразнил он ее. – Даже охотники поняли, что я храбрец. Они слышали, что я рассказывал людям о маме, и они открыли мне все о болезни. О гнили, которая распространяется по миру. Так я стал одним из них. Я охотился на гнилых и убивал их с тех пор, когда мне было столько же лет, как тебе. Так что берегись.
Хирка сглотнула. Улыбка Стефана померкла. Он понял, что сказал.
– Ты не одна из них, Хирка. Ты принадлежишь ему, но это не делает тебя одной из них. В тебе нет ничего гнилого, девочка. Ничего. А вот во мне…
Его ладонь на ее лодыжке задрожала.
– Почему ты никогда ничего не говоришь, Хирка? Ты видела, как я выламываю зубы изо ртов покойников, но ничего не сказала?
– А что мне сказать?
– Скажи то, что недавно говорила. Что они такие же настоящие, как мы с тобой. Скажи, что это неприемлемо! Что те, кого я убиваю, когда-то тоже были людьми. Ты должна сказать, что я сволочь.
Хирка пожала плечами:
– Ты сволочь.
Его глаза увлажнились. Он откинулся назад и коснулся затылком спинки дивана. Она обняла его за плечи и провела большим пальцем по плечу.
– Ты сволочь, Стефан. Те, кого ты убиваешь, когда-то тоже были людьми. Они такие же настоящие, как ты. Как я. Это неприемлемо.
Она с легкостью повторила его слова, будто хотела поддразнить его. Но она знала, что говорит совершенно серьезно.
Он застонал и уткнулся лицом в диван. Она смотрела на капли дождя, бьющиеся о стекло. Казалось, в комнате тоже идет дождь. Попадает на тело. Вызывает зуд.
Внезапно Хирка совершенно ясно осознала, что рядом с ней мужчина. Отец зашептал бы сейчас из Шлокны, предостерег бы ее. Но отец ошибался. Она – не гниль. Гниль приходит с кровью слепых. Не с любовью. Теперь она это знает.
Стефан поднял голову и взглянул на нее. В его глазах разрасталось отчаяние. Она хотела сказать, что ему незачем бояться. Чувство, что может произойти нечто ужасное, было ненастоящим. Ничего не могло произойти. Ничего опасного.
Казалось, он испытывает большую боль, но тем не менее он приблизился к Хирке. Сначала его нос оказался около ее носа. Щетина царапнула щеку. Он закрыл глаза. Она не стала. Его губы коснулись ее губ. Хирке стало одновременно тепло и неуютно. Она позволила ему совершить этот поступок. Возможно, за все то, что он сделал правильно. Возможно, за все то, что он сделал неверно.
Это не Ример. Ну и что? Какая разница, что у него карие глаза, а не светло-серые, как у Римера?
Волчьи глаза.
Она собралась отстраниться, но он опередил ее. Его голова упала ей на грудь.
– Я сволочь, – пробормотал он в ее белье.
Хирка позволила ему продолжить прижиматься к ней. На повязке у него на ладони проступило красное пятнышко, и она поняла, что близость не была такой безопасной, как она надеялась. Гниль распространяется через кровь. Кровь Грааля. Является ли она сама носителем заразы? Или же она больше человек, чем слепая? Она должна выяснить. Должна спросить у того единственного, кто может ответить.
– Можешь отвезти меня обратно в Йорк. В больницу. Я должна увидеть отца Броуди, – соврала она.
Слеповство
Не начинай дела, которого не сможешь довести до конца.
Последние слова Свартэльда. Они вышли из самой глубины его сердца, и к ним следовало относиться серьезно. Эти слова должны были что-то значить для Римера, но он не знал что. Свартэльд так и не понял, из чего он сделан. Он умер напрасно.
Если Ример хорошо знает тинг, то Даркдаггар продолжит свою жизнь в шахтах. Обесчещенный. Сломленный. Но все же живой. Змея, а не имлинг. А вот Свартэльд… Бесстрашный и сильный мужчина.
Ример шел по улице Даукаттгата. Здесь было полно народа, но он никого не замечал. Иногда он на кого-то натыкался, но извиняться времени не было. Никто из этих имлингов не важен. Что они сделали? Сбились в кучу и смотрели? Сосали полоски сушеной рыбы, пока Свартэльд истекал кровью на каменном полу?
Разве не для этого Ример занял кресло? Разве не это ему всегда хотелось остановить? Чтобы хорошие имлинги не умирали за то, чтобы плохие могли жить? Чего он добился этой дуэлью? Только подтвердил несправедливость, что была и осталась неизменной?
Она никогда меня не простит.
Думать о том, чем Хирка пожертвовала ради того, чтобы он занял свое место, было невыносимо. Сейчас ему оставалось только одно: больше не совершать ошибок. Он сжал в кармане клюв. Последний выход и единственный путь к ней.
То, что за это придется заплатить, сомнений не вызывало. Но никакая цена не будет слишком высока. Теперь уже нет.
Ример открыл дверь и протиснулся сквозь толпу к Дамайянти. На голову он натянул капюшон. В сущности, чтобы остаться неузнанным, ему надо было сделать только это. Невероятно, но имлинги многого не видят, если не приглядываются. Но сегодня риск увеличился. Они совсем недавно наблюдали, как он протыкает мечом Свартэльда. Мастера Колкагг.
Его смерть пробила зияющую дыру у него в груди. С каждым новым поздравлением ему становилось только хуже. Он не хотел их выслушивать. И видеть. Он не выносил общества имлингов.
Ример поднялся по лестнице и постучал в двери Дамайянти. Ему открыла та же девушка, что и в прошлый раз, – со светлыми волосами, собранными в хвост и слепым глазом. Она впустила его.
– Ример-отче… Поздравляю с победой, я никогда…
– Где она?
– Входи. Я позову ее.
Он вошел. Девушка бросила взгляд на мечи в ножнах на его спине. Он видел, что она подумывает, не сказать ли что-нибудь на их счет, но решила, что умнее всего будет промолчать. Девушка исчезла. Сразу после этого из-за жемчужной занавески появилась Дамайянти. Занавеска звенела при движении, и эти звуки напоминали смех.
Он ожидал игры во флирт. Наглого комментария. Одного из ее обычных приглашений, упакованных в недоступность. Он искренне надеялся, что она попробует применить один из своих трюков, чтобы он мог насладиться тем, как остановит ее. Набросится на нее.
Дамайянти подошла к Римеру. Ее юбка из кольчужных колечек позвякивала. Больше на ней ничего не было, но ее тело оказалось раскрашено краской. Мазки кисти изображали кости. Ходячая смерть. Наверное, какой-то извращенный способ отметить его победу в дуэли.
Она положила руку ему на грудь.
– В твоих глазах я не вижу победы, – прошептала она.
Он положил клюв ворона в ее ладонь.
– Помоги мне.
Взгляд ее наполнился мукой. Она повернулась к нему спиной, которая была выкрашена в черный, как будто внутри ее тела зияла дыра.