Я забралась под одеяло и включила радио. Голос диктора что-то мило ворковал и немного успокаивал. Создавалось ощущение какого-никакого уюта. Голландский язык казался мне забавным — чем-то смахивал на немецкий, только грубее.
Я и сама не заметила, как уснула под ровное бормотание радио. Не знаю, сколько прошло времени, но звуки реальности вернулись, когда громко хлопнула дверь в прихожей. Почему-то я инстинктивно напряглась, все еще с плотно сомкнутыми глазами. Радио тихо шипело и потрескивало в темноте, и кто-то осторожно прошагал в комнату.
Воздух наполнился горькой сладостью. В душе я безотчетно почувствовала огромное облегчение от того, что Кай пришел.
Его усталость витала в комнате. Он щелкнул переключателем, и радио замолкло. Я внимательно вслушивалась в его движения, притворяясь спящей.
По звукам можно было только догадываться, что он делает.
Вот щелкнула зажигалка и всюду расползся дым. Тихонько стукнула створка окна, и в воздухе затрепетал холод. Исподтишка я смотрела на его фигуру сквозь полуприкрытые веки. Лица Кая видно не было, лишь угадывались темные очертания его фигуры, застывшей на подоконнике с небрежно свешенной ногой. У рта тлел кончик сигареты, слабо обозначая острые скулы. Больше всего в тот миг я хотела узнать, где он был.
Кай не замечал моих еле заметных движений. Он смотрел в открытое окно и устало курил сигарету за сигаретой. Затем прикрыл створку и направился ко мне. Я слышала, как он присел на пол напротив моего лица, и его взгляд ощущался всей кожей. Привычный сладко-горький запах смешался с табаком.
«Чем от тебя пахнет?» — хотелось мне спросить у него.
Это был даже не парфюм, которым, по-моему, Кай и не пользовался.
Так должны пахнуть отравленные души…
Даже полусонное состояние не мешало чувствовать его сквозь дрему и прикрытые веки. Кай смотрел на меня некоторое время, как всегда, легко касаясь своими невесомыми пальцами моего лица, затем скрылся в ванной.
Я решила, что теперь можно действительно отключиться. Сон, который был нарушен звуками и дымом, медленно опускался на меня откуда-то с потолка. Из ванной слышался плеск воды, и минут через десять Кай вернулся в спальню. Он лег на другой край кровати, укрылся вторым одеялом и… практически тут же уснул. Его дыхание вскоре выровнялось и стало глубоким и размеренным.
Я приподнялась, все еще пребывая между сном и явью, и наклонилась над ним. Мои волосы почти касались его лица.
Что я хотела увидеть в спящем Кае? Может то, чего не было видно днем… Его глаза были плотно сомкнуты, и не зная, какой колющий лед скрывается за тонкими веками, можно было бы подумать о нем что угодно. Я изучала его в странном дурмане. Холодное, с правильными чертами лицо — даже сейчас в нем чувствовалась жесткость и внутренняя сила, хотя он абсолютно беззащитен. Кожа на шее была такой тонкой, что в свете уличных фонарей я видела проступающие вены. Волосы рассыпались по подушке, открыв высокий лоб, отливавший в темноте голубизной.
Сейчас я могла забрать ключи и убежать. А потом натравить на него полицию и все прочие инстанции. Или вскрыть ему горло теми же ключами. Я могла задушить его подушкой. Но он знал, что я этого не сделаю. Между нами образовалась непонятного рода связь.
Откровенно говоря, в этот тихий момент я перестала его ненавидеть. Мне нравилось его отношение ко мне, хоть порой и бесцеремонное. Я не могла упрекнуть его в жестокости, по крайней мере физической. Разве что в самом начале.
О, да я его уже оправдывала.
Но как же стало интересно, что это за человек меня украл…
Задумчиво я коснулась его прохладного лба и, наклонившись над ним низко-низко, шепнула:
— Ну… хорошо. Я хочу с тобой подружиться.
Ловушка для души
В глаза бил солнечный свет, спать уже не получалось. Я вяло провела рукой по лицу. Размытые пятна превращались в завершенные образы. Кай лежал на своей половине и смотрел на меня сквозь пелену дремы.
Некоторое время мы безразлично разглядывали друг друга, видимо все еще досматривая с открытыми глазами свои сны. Мои волосы разметались по подушке между нами и касались его руки. Я скользнула взглядом по голой груди Кая и вновь уставилась в его глаза. Сейчас они все еще спали. Просто ярко-голубые глаза. Просто утро. Просто два человека.
— Загулял вчера? — поинтересовалась я, как всегда, с неуместной иронией.
Он ответил мне кривой усмешкой.
— Я пришел всего лишь после полуночи.
— Ну, это не страшно. Вот если к утру, тогда бы тебе мало не показалось.
— Такая уж у меня работа.
— До полуночи? Кем, если не секрет? Сутенером?
— Сутенеры как раз-таки после полуночи работают. Я дизайнер в одной фирме. Просто у меня свободный график, плюс доверие нанимателя. Мне дают дедлайн, а когда я прихожу в офис, их не волнует.
— Ага, значит, деньги ты все же зарабатываешь легально. Ну, хоть это радует.
Кай выскользнул из-под одеяла и скрылся в ванной. Я продолжала лежать еще некоторое время с непривычно пустой головой. Утро началось интересно.
Завтракали мы вместе, без особого энтузиазма жуя мюсли. Кай отстраненно водил ложкой в миске, размазывая размокшие в молоке хлопья по краям. Да и я толком ничего не съела. Кажется, завтрак для нас был всего лишь привычкой, а не нуждой. Внезапно я вспомнила вчерашнюю странную фотосессию и поинтересовалась:
— Ты мне снимки обещал показать. Что я, зря позировала?
— Хорошо, что ты об этом вспомнила. У меня есть предложение, — сказал он, слегка ухмыльнувшись. — Что если мы сегодня продолжим?
— Я что, настолько фотогенична? — поинтересовалась я.
— Фотогеничность не мерило, — отрезал Кай. — Мне интересно… несколько другое, — таинственно сообщил он.
— А что именно?
— Намного интереснее, что у каждого человека внутри. И как при определенных навыках… это можно вытащить на белый свет, понимаешь?
— Понимаю… — кивнула я, вспоминая работы Хогарта. — И какие у тебя методы?
— Говорить, — с хитрым прищуром поделился он. — Обо всем на свете. И так, быть может, выговорим и саму душу. Никогда не задумывалась, как она выглядит?
И он даже хохотнул, явно будучи в хорошем настроении.
Я не заметила, как отпустила ложку, и та утонула в миске с молоком. Кай скользнул по мне очередным непонятным взглядом и велел:
— Ладно, иди в комнату.
Я вернулась в спальню. Расчески не было, и я просто провела по волосам пальцами, с грехом пополам распутав концы. На мне по-прежнему была рубашка Кая, а джинсы все-таки пришлось надеть свои, потому что другой одежды не было.
Я совершенно не имела представления, что из всего этого получится.
Он вернулся через несколько минут со знакомой камерой в руках. На нем самом были рваные на коленях джинсы и очередная черная майка. И сегодня в лице как будто появилось что-то новое. Перемена была почти неуловимой, но я изучала его не менее внимательно, чем он меня. И не могла не заметить: это было в его глазах. Холод в них казался разреженным, и проглядывала странная задумчивость. Что-то мягкое появилось и в темной, четко очерченной линии бровей, и в высоких холодных скулах…
Или я стала к нему привыкать?
Я стала его очеловечивать. Кажется, относиться к нему как к злобному ублюдку я уже не смогу.
— Что-то ты подобрел, — протянула я.
— Погоди, мы только начали, — ответил он и наконец поднял голову от камеры, которую все это время настраивал. — Давай сделаем так: мы просто с тобой поболтаем, и я в это время буду делать снимки.
Я кивнула. Значит, ты хочешь увидеть человеческую душу? Попробуем тогда ее выговорить.
— Будет жалко, если ничего не выйдет, — заметила я.
— Тогда, может, и души нет… — последовал рассеянный ответ.
Странный, увлеченный Кай, складывающий из льдинок слово «душа». Найти бы Герду, которая всыплет тебе за твои безумные идеи. Но Герды не было. Зато была я.
Присев на кровать, я прислонилась к стене и уставилась в его объектив.
— Даже не знаю, что тебе можно рассказать. Ты мне вчера чуть ли не диагноз поставил. Что еще я могу добавить?
Кай снисходительно улыбнулся, прикрыв один глаз, а его палец нажал на кнопку. Раздался трескучий щелчок.
— Всегда есть что рассказать. Это ты мне сказала, между прочим. И потом, одно дело видеть все, а другое — когда тебе сами все выкладывают. Давай, Марина. Я не хирург, чтобы препарировать тебя, как лягушку. Откройся мне сама.
— Да брось. Ты начал меня препарировать с первых же минут, — усмехнулась я. — Ты знаешь, я ведь довольно скрытный человек. Никто обо мне не может сказать что-то внятное. Ну, Марина. Какая-то взбалмошная богатая девица. У меня дорогие шмотки. Капризный характер. И пустое сердце.
Эти его слова всплыли сами собой. В ответ два щелчка.
— Звучит надуманно. Кто это тебе сказал? — наконец поинтересовался он, подобравшись чуть ближе.
— Почему ты думаешь, что это не мои слова?
— Потому что ты не говоришь о себе. Только повторяешь, что говорят другие.
Я хмыкнула.
— Ладно, доктор Фрейд. Это сказал Макс. Не сказала бы, что я взбалмошная и капризная. Просто часто иду на поводу у своих желаний, но они не такие уж и экстравагантные…
— И чего же ты желаешь?
— Скучных вещей. Ну, кроме того, чтобы сорваться посреди учебы в Амстердам. Например, люблю покупать себе шмотки. Купишь что-нибудь и думаешь, что у тебя началась новая жизнь. Или любимые книги. Если я вижу любимую книгу в новом переплете, покупаю ее снова.
— Господи, какая невинность.
— А ты думал…
— Да, все интересуюсь у самого себя. — Кай продолжал сосредоточенно крутить объектив. — Кто твои родители? Судя по твоим словам, очень влиятельные люди.
— Отец — генеральный директор корпорации зла. Мама — жена генерального директора.
Щелчок.
— Суховато.
— А чего ты от меня ждал? — уже не особо себя контролируя, продолжала я. — У нас слишком сухая семья. Но зато есть свои преимущества, ничего не вытекает, нигде не протекает. Фактически стерильная ячейка общества.