— Что тебе это дает? — поинтересовалась я. — С чего ты вообще взял, что можешь поймать душу?
Ответом было молчание. Меня продолжали отслеживать сквозь объектив, как на охоте. Я встала и подошла к нему вплотную. Внезапно нахлынувшая злость придала смелости.
— Ты хорошо фотографируешь. Но давай-ка поговорим о мотивах. Зачем ты ищешь душу? Может, потому, что у тебя самого ее просто нет? Знаешь этот трюк, что мы всегда заполняем пустоту в себе чем-то другим? Едим, заводим беспорядочные связи, сорим деньгами… Не имея в себе сути, хочешь получить ее через что-то другое. Ты так привязан к своей камере, твои движения ласковы, точны… Так надо обращаться с любимой девушкой, а не с куском железа. Только и девушки у тебя нет, хотя внешне ты не урод. Но ты больной извращенец. В тебе есть какой-то страшный изъян, и он просвечивает через твои глаза. Никто не будет с тобой встречаться. Ты одинок и нездоров. Будь у тебя душа… ты никогда не стал бы ее искать.
Он взирал на меня безо всякого выражения. Я не знала, доходят ли до него вообще мои слова, хотя Кай их слышал. Я хотела бы, чтобы они его задевали, чтобы сейчас я проехалась по нему и он ощутил то же, что и я, — жгучий стыд, собственное несовершенство и ущербность.
Мы молча смотрели друг другу в глаза, и я его уже не боялась. Что может быть хуже того, что происходит сейчас?
Или я должна быть благодарной за то, что он не бьет меня и не держит связанной? Плохая логика.
Мне не за что быть ему благодарной.
— Что молчишь?
Он потер большим пальцем кончик носа и в очередной раз сказал то, чего я не ожидала:
— Хочу, чтобы ты продолжала. Говори.
В этот момент я испытала глубокое отчаяние от того, что мне не пробить его броню. Кай настолько болен, что ему все равно. С ним ничего нельзя сделать.
Изо всех сил я ударила его по лицу, и в первый момент ощутила испуг и ошеломление от собственной наглости.
«Сейчас он меня убьет», — затравленно пронеслось в голове.
Но Кай ничего не сделал. Молча стерпел и продолжал смотреть на меня своим пустым странным взором. Тогда я ударила его снова. Отвесила пощечину и начала лупить его кулаками в грудь, руки и живот. Это выглядело жалко, но хотелось, чтобы он хоть что-то почувствовал. А Кай выжидал, просто давая мне это сделать.
Показалось, что это может длиться бесконечно, но безрезультатно. Он состоял из сплошного гранита.
И тогда я выбила камеру из его рук.
Она вылетела и со стуком приземлилась в углу.
После этого тишина стала ощутимо другой. Кай взирал на меня прежним стеклянным взглядом, но я поняла, что из всего, что я сделала, его задело только это.
Мгновенно он перехватил мои руки и вывернул их. Я испуганно дышала, ощущая его стальную хватку. Вот сейчас он меня точно убьет.
Стало страшно от собственной глупости, но просить у него прощения я не намеревалась.
Не моя вина, что я тут.
Кай держал меня так некоторое время, а затем ослабил хватку. Мы стояли лицом друг к другу, и мой взгляд утыкался ему в грудь.
«Если хочешь убить меня, делай это быстро», — с колотящимся сердцем думала я, но он внезапно обнял меня.
Этого я точно не ждала. Кай осторожно прижал мою голову под своим подбородком и провел ладонью по волосам.
— Тихо. Тише… — произнес он, как в ту ночь, когда нашел меня на полу.
Я не могла пошевелиться, думая о том, почему все идет по такому непонятному для меня пути, и в итоге не выдержала и опять разревелась, давясь слезами и соплями. Я уткнулась в Кая носом и продолжала громко плакать, чувствуя изнеможение от того, что нас так чудовищно заклинило в этом месте.
Кай гладил меня, крепко прижимая к себе, и опять давал время.
Выходка с камерой его взбесила, это чувствовалось. Но он все равно вернулся к прежней схеме. Позволял мне разбиться вдребезги и даже сломать его любимый инструмент, чтобы выдержать… какой-то важный для него момент.
Его расчет ощущался кожей. Кай чего-то терпеливо ждал.
— Пойдем. — Он отвел меня к кровати и накрыл одеялом.
Затем принес воды, и я, стуча зубами о край стакана, выпила.
Он лег позади меня и снова обнял, а я, как дура, зачем-то опять вцепилась в его руку. Так мы провели весь тот день. Слушая тишину.
Да, я разбила ту камеру. Совсем. Но у него была еще вторая.
Я даже не удивилась, когда на следующее утро на меня уставился фотоаппарат уже другой модели. Объектив был чуть больше. Но обращался с ней Кай так же, как и с первой. Следующий день я пролежала в кровати, не глядя на него и отказываясь есть. Кай не уговаривал меня. Он сфотографировал меня и ушел по делам.
Я часто жалела, что у меня не хватает воли и храбрости на по-настоящему безрассудные, ультимативные поступки. Ведь объяви я голодовку, это стало бы серьезным заявлением и чаша весов могла качнуться и в мою пользу. Переиграть этого негодяя можно было только совершая что-то еще более безумное.
Но он понял меня хорошо. Я не смогла бы решиться на такое. Отвращение к себе углубилось еще больше, и просто не хотелось испытывать что-то подобное в будущем. Следовало переключиться. Свои забавы с фотоаппаратом он не прекратит. Значит, надо научиться их игнорировать, жить, как мы делали это в наше первое перемирие. И ждать — исподтишка, незаметно — развития событий.
В общем, максимум, что мне удалось, — это просто взять себя в руки.
На следующий день, снова увидев эту картину — лицо Кая, вросшее в фотокамеру, — я дружелюбно сказала:
— Доброе утро.
— Доброе. Как спалось?
— Так себе. Купи ортопедический матрас.
— Я подумаю над этим.
— Кстати, сколько стоил тот фотоаппарат?
— Почти две тысячи евро.
— Пленнички — это затратно, не правда ли?
— Ты абсолютно права.
Кай снова был в хорошем настроении, не вел себя как рептилия, а слегка улыбался и все чаще поглядывал на меня не через объектив, а напрямую.
— Тебе снится что-нибудь?
Я подтянула к себе тарелку с бутербродами и принялась жевать, стараясь выглядеть максимально нефотогеничной. Кая это только забавляло, и он сосредоточенно продолжал снимать, перемещаясь из одного угла в другой.
— В твоем доме мне ничего не снится.
— Мне тоже нет.
Это была первая фраза о нем самом за долгое время.
Я смахнула попавшие на майку крошки и осторожно поинтересовалась:
— А вообще? Видишь сны?
— Как и все люди. Что снилось тебе в других местах на земле?
Вопрос показался неожиданно интересным. Я задумалась, пытаясь припомнить, преследуют ли меня какие-нибудь кошмары. Но в памяти ничего не всплыло.
— Обычно я вижу недавние впечатления. Ну, типа, ты смотрел в парке на карусель и во сне будешь кататься на ней до тех пор, пока не начнет тошнить наяву.
Кай хохотнул, но почему-то подавил свой смешок.
— Твой лучший сон?
Пришлось снова задуматься. Как ни странно, я помнила. Только не хотелось ему рассказывать. Кай подобрался чуть ближе, неотрывно разглядывая меня сквозь линзу. Он безошибочно почувствовал, что нащупал что-то, и начал новую охоту.
— Ну-у-у… это личное.
— У тебя не может быть от меня секретов.
Я смерила его скептическим взглядом. Хотя Кай опять был прав. Это он вбирал в себя все мои тайны.
— Мне нравился парень… чуть меньше года назад. Он был из Бейрута и приехал по обмену в университет, где учится Макс. Мы тогда с ним только познакомились, и он позвал меня на вечеринку, куда пришел и этот иностранец. Его звали Эсмаил. У него было плохо с английским. Оказывается, чтобы быть студентом по обмену, вообще не обязательно говорить на каком-либо языке. Поэтому Эсмаил молчал. Мы сели рядом. Я не говорю, потому что мне часто бывает нечего сказать. Эсмаил, может, и хотел бы что-то сказать, но не мог. И так мы провели три часа. Я ковырялась в телефоне, он смотрел на людей внимательным, немного грустным взглядом. Знаешь, что я заметила? От него очень приятно пахло.
Я слегка запнулась, неуверенно глядя в камеру. Кай поймал меня в этот момент, и опять начался странный контакт, который не получалось разорвать.
— Это просто было круто, сидеть с ним рядом и… нюхать его. Я думала, он меня не замечает. Но когда я уходила, то увидела, что он смотрит вслед. Затем на улице Эсмаил догнал меня и сказал всего лишь одно слово: «Bye[12]». Мы стояли как идиоты между двумя мусорными баками. В итоге он развернулся и ушел. Но мы встретились через пару дней, когда я пришла к Максу в университет. Он часто таскал с собой Эсмаила, но до сих пор не могу понять, из каких соображений. И постоянно говорил. Ну, это Макс. Он у нас даже на китайском говорил бы нон-стоп, хотя не знает его. Мы с Эсмаилом опять молчали и сидели рядом. Мне показалось, что в этот момент мы с ним тоже поговорили. Чуть-чуть. На свой лад, без слов. И были тихо счастливы от этого.
Кай присел на одно колено, подкручивая объектив. Снимки стали редкими, но от каждого щелчка внутри что-то начинало гореть.
— А потом Эсмаил уехал. Раньше, чем кончился семестр. Наверное, ему было тяжело. Я без понятия, где он сейчас и как живет. Но иногда… мне снится, что мы сидим с ним и молчим. Я вижу его горбоносый профиль и грустные глаза. И чувствую запах. Только во сне. Когда я просыпаюсь, мне становится грустно. Потому что… нет никакого Эсмаила. И не знаю я, что он за человек. И я даже не влюблена в него. Просто… хорошее это было ощущение… молчать с кем-то вместе, не испытывая неловкости.
Я издала смешок, а Кай сделал очередной снимок.
— И что бы ты сделала, если бы увидела Эсмаила снова?
— Не знаю. Предложила бы купить китайской лапши.
Мы с Каем вдруг одновременно рассмеялись, но при этом он успел сделать еще один снимок. Иногда нас одновременно смешили странные вещи. Он присел рядом и просто протянул мне камеру.
На снимке застыла счастливая девушка, которая заразительно хохотала, вскинув голову. В руке она держала недоеденный бутерброд.