За окном изо дня в день ничего не менялось. Иногда я открывала створки пошире и часами смотрела на канал и редких людей. Я не знала этого района Амстердама. Были ли мы вообще в городе?
Однажды я заметила, что в дом зашла арабская семья с детьми, обвешанная продуктовыми пакетами. Значит, мы жили в этой развалюхе не одни. Странно, что соседей почти не было слышно.
В те моменты, когда Кай отсутствовал, я скучала по нему. Но ему я никогда не сказала бы об этом.
В один из таких дней я снова взялась перебирать вещи в шкафу — просто так, от нечего делать, — и внезапно мое внимание привлекла папка, которой я не замечала раньше. Ее втиснули в самый дальний угол, куда почти не доходил свет, потому что шкаф был довольно глубокий. Сгорая от любопытства, я извлекла ее на свет, заодно вытряхнув на пол половину его мрачных маек.
Содержимое меня сначала разочаровало. Там были рекламные проспекты, скидочные купоны и пригласительные различных выставок. Нигде, правда, не значилась его фамилия.
Кай мог бы и сам выставляться, как мне казалось. Ему вообще не чуждо все это… искусство, несмотря на то что с виду он — типичный европейский гопник. Но он продолжал работать черт знает кем, черт знает где… О его жизни за этими стенами мне ничего не было известно.
Неожиданно из вороха скидочных купонов выпало фото. Это была обычная фотография десять на пятнадцать, на матовой бумаге, в приглушенных пастельных тонах. На ней застыла женщина лет около тридцати с небольшим. Брюнетка, что примечательно. Волосы собраны в небрежный узел. Бордовая помада. Красивая осанка. Она стояла у окна в уже знакомой мне комнате, слегка повернувшись лицом к камере. На губах застыла таинственная улыбка, около глаз собрались еле заметные морщинки. Одета в красивую блузку, а на шее сомкнулось дизайнерское колье.
Судя по стилю и общей атмосфере, фото сделал Кай. В его снимках ощущалось его незримое присутствие по другую сторону образа. И этот особенный фокус, в котором человек предстает, как пришпиленная бабочка, и переливается чем-то гибельно-прекрасным и болезненным.
Я подняла снимок на уровень глаз. Ну вот, глядя на нее, я могла бы сказать, что вся эта косметика абсолютно в ее вкусе. Стильная женщина, знающая себе цену и умеющая пользоваться бордовой помадой так, будто родилась с ней.
Кто она?
Я вдруг почувствовала совершенно необъяснимый укол ревности. Это единственное фото, которое Кай оставил в доме вероятно потому, что забыл про него. Но оно было спрятано. Далеко. Так прячут вещи, с которыми не в силах расстаться, но и смотреть на них больше не могут.
Эта красивая дама, старше его лет на пять, может, на четыре, но не больше, ходила по этой комнате, стояла у этого окна. Улыбалась в его объектив. Но это не улыбка жертвы. Ее он точно не похищал. Она не выглядела как объект чьего-то фотоэксперимента. Она дала себя сфотографировать с некой снисходительностью, которую можно было ощутить даже через снимок.
Мне стало грустно. Сложно было сказать, отчего. Может, от того, что у Кая есть нормальная жизнь и эта женщина, судя по фото и косметичке, была когда-то ее частью? Я готовилась по-детски рассердиться и наброситься на этого придурка с кулаками и спросить: «А я? А я кто для тебя? Просто фотоматериал? Поймал музу в клетку и доволен?».
Фото вернулось назад, и я положила папку в шкаф, спрятав ее под вещами, словно никто и не трогал его секрета.
Мне не хотелось спрашивать о ней. Я просто знала, что ни слова правды не услышу.
За окном шел дождь. Он тяжело барабанил по металлическому карнизу, и я смотрела на улицу с незнакомой тяжестью в груди. С того момента как я нашла фото, мы не виделись. Кай пришел, как всегда, после полуночи и упал замертво в кровать. От него пахло сигаретами и ночной улицей — особый запах, который сложно описать, но его всегда безошибочно распознаешь.
Я же не могла сомкнуть глаз. Слушала, как он дышит, и не понимала, почему меня грызет такая глубокая обида. Мне хотелось узнать о нем больше, но он не позволял. Значит, мы все равно оставались в прежних ролях.
«Если бы он по-настоящему заботился о тебе, то открылся бы… Раз он этого не делает, то по-прежнему использует. У тебя есть функция…»
Мысли одолевали и на следующий день. Кай подобрался неслышно и положил мне руки на плечи. Это было почти так же, как много дней назад, когда он впервые меня поцеловал.
— У нас сегодня особенный план работы.
— Правда? — тускло вопросила я. — И что же тебе еще про меня не ясно?
— Ну, любая беседа — как тот фокус с лентой. Видела когда-нибудь? Фокусник извлекает откуда-то свой платок, а он все не кончается и не кончается… То же самое и здесь.
Кай приобнял меня крепче, тоже глядя в окно. Некоторое время мы стояли в молчании. Не выдержав, я спросила:
— Что тебе дает мое тело? Ты можешь делать с ним все что хочешь. Но ты ведешь себя странно.
— Это что, приглашение? — Он тихо рассмеялся, обдав мою шею горячим сухим дыханием. — Я говорил, что ты сама захочешь большего.
Я раздраженно выпуталась из его рук.
— Нет, я не хочу с тобой спать. Просто не понимаю. Вообще ничего.
— Не ври. — Он притянул меня к себе и заглянул с какой-то хитринкой в мои глаза. — Ты очень хочешь со мной переспать.
Его взгляд в упор снова заставил мои ноги подкоситься. Накатило странное желание одновременно сопротивляться и быть к нему ближе. Кай слегка наклонился ко мне, но вместо поцелуя лишь слегка прикусил, а затем отпустил мою губу.
— Ты перестаешь дышать, когда возбуждена, — с удовольствием сообщил он. — Мне нравится. Но я не буду с тобой спать, Марина. Так мы все испортим. А у нас впереди много работы.
В этот момент я его просто ненавидела. Не то что бы я ему что-то предлагала, но выглядело все так, будто я вешалась ему на шею, а его провокации совсем сбивали с толку. Я уже не знала, ненавижу его или нет. Сама я никогда не смогла бы так манипулировать другими. Даже Максом, хотя он явно питал ко мне какие-то чувства, просто не умел их нормально выражать.
Кай открыл шкаф и достал оттуда свою черную рубашку.
— Переоденься в это, — сообщил он мне. — Застегни наглухо горло и расчеши очень хорошо волосы.
Возражать, как обычно, не хотелось. Надо было просто сделать что требовалось, а потом… В реальной жизни я ушла бы, хлопнув дверью. Но отсюда уйти нельзя.
Он скрылся в своем кабинете, а вернулся, конечно же, с камерой.
— Освещение сегодня — отстой, — пробормотал он. — Но мне нужен естественный свет. Так что, возможно, это нам и на руку…
Кай перевел взгляд на меня и слегка нахмурился. Что-то во мне, видимо, было не так. Тогда он сам расчесал волосы, как ему требовалось, и собрал их сзади в тугой узел. Я взяла в руки маленькое зеркальце и увидела, что он сделал мне идеальный пробор, а вьющиеся концы убрал назад, бесхитростно заколов их простым карандашом. Теперь я выглядела как молоденькая строгая училка. Или как религиозная фанатичка.
— Садись, — махнул он рукой на табурет.
Я присела, выжидающе глядя на него.
Кай сделал пару пробных снимков, что-то поменял в настройках, а затем сказал:
— Сегодня мы поговорим о смерти.
Это прозвучало неожиданно. Каждый раз, услышав тему очередного сеанса, я менялась в лице. И он всегда ловил этот момент.
— Смерть? Ты думаешь, в моем возрасте люди что-то знают об этом?
— Да, я размышлял над этим, — заявил он. — У тебя кто-нибудь умирал из близких?
— Нет, слава богу. Пока никто.
— Тогда мы будем говорить об их будущей смерти.
— Это жестоко.
— Ты знаешь, что я жестокий.
Щелчок.
— Я не хочу об этом думать.
Щелчок.
— Марина, все об этом думают. Украдкой, исподтишка… Ты видела смерть? Не близких людей, а вообще?
Я повернула голову к окну. Воспоминания так сразу не шли.
— У нашей соседки как-то умер муж… Мне было, наверное, лет десять… Тогда мы еще жили в старом доме, знаешь, у вас, может, тоже есть панельные многоэтажки, где омерзительная слышимость…
— Это неважно, продолжай.
— И… — Я нахмурилась, припоминая: — Помню, что возвращалась из школы, а во дворе торчала целая толпа соседок, которые собирались на его похороны… Я послушала их немного и пошла в дом. Сейчас смерть — просто далекий, но неотвратимый призрак чего-то ужасного. Тогда это вообще был просто звук. В моем мире смерти не существовало…
Я замолкла, Кай замер тоже. Мы опять синхронизировались друг с другом. Фотосессии стали для обоих безымянным ритуалом. Он знал его назначение. Я — нет. Но в который раз я ощутила важность происходящего. Важность для нас обоих.
— И вот я захожу в подъезд, а там стоит здоровый красный гроб с крестом. Вернее, крышка от него. Ее муж был крупным, как медведь. И в полутьме я вижу эту крышку от гроба у стены. Она была словно дверь в мир мертвых. Тогда я ощутила привкус… какой-то другой стороны. Это было мое первое знакомство со смертью.
Щелк. Щелк. Щелк. Я тревожно глядела на Кая. Он смотрел на меня серьезно и мрачно. Эта тема почти мгновенно пропитала тяжестью воздух в комнате.
— Год спустя умерла моя канарейка. Она была очень старая. — Я грустно улыбнулась. — Последние дни она почти не двигалась. Сидела в углу клетки и дрожала. А потом окаменела. Я много плакала. Казалось, я дала слишком мало любви этому маленькому существу. От чего-то не уберегла… У нее была объективно ужасная жизнь. Она провела ее в одиночестве и заточении, и я решила, что птиц в клетках больше никогда заводить не буду.
Воспоминание об этом эпизоде из детства, как ни странно, все еще причиняло живую боль. Я задумчиво ковыряла ноготь, забыв про камеру. В голове стали беспорядочно крутиться обрывки другой сцены…
— Ах да… Меня пытались утопить. В бассейне. Я стала туда ходить, потому что хотела научиться плавать к лету — мы планировали поехать в Грецию. Ты представляешь, мне было одиннадцать, но я не умела плавать. Совсем. И дико боялась открытой воды. Все, что больше меня самой, внушает страх. Но цель была поставлена, и худо-бедно я начала к ней двигаться. Вообще у меня была надувная акула, и я всегда плавала с ней. Но в моем возрасте это выглядело уже… нелепо. — Я даже хихикнула под нос, на миг отвлекшись. — Вначале со мной индивидуально занимался тренер, когда бассейн был пуст. И я освоилась, перестала бояться двигаться в воде… Потом он предложил позаниматься в группе. Ему показалось, что мне будет полезно поплавать