с другими, повеселиться… Он явно многого обо мне не знал, раз предложил такое. Я не очень умела решать в том возрасте, чего хочу, и согласилась. Короче, меня засунули в группу из десяти орущих ребят, которые знали друг друга давно и плавали лучше меня. Я постоянно от них отставала, но они не особо мной интересовались. Пока тренер не отошел. Тогда один из мальчиков, заметивший мою неуверенность, начал давить на мою голову, сидя на краю бассейна. И я пошла ко дну, причем скорее от страха, чем из-за отсутствия навыков. Вспоминая об этом сейчас, я думаю, что ничто не мешало мне уплыть. Но он давил и давил, точно велел мне опускаться вниз. Я не помню, когда начала захлебываться. Меня вытащила какая-то девушка, плавающая по взрослой дорожке. Я помню, как она кричала на мальчишку, а тот просто ухмылялся. Я до сих пор недоумеваю — он что, правда хотел меня убить? Зачем? Или просто не понимал? Ему ведь уже было лет двенадцать.
Кай перешел поближе, двигаясь почти бесшумно. Сегодня он ловил на камеру эфемерную модель по имени Смерть. Он хотел увидеть ее в моем лице. Я должна была стать проводником и открыть ему дверь на тот свет.
Но я не знала настоящей смерти. Пока нет. Поэтому чувствовала, что разговор не тянет на откровение. Рассказывать ведь было нечего.
Скорее, выходил какой-то анализ. Попытка понять, как близко мы к этой грани, за которой начинается ничто.
— В семнадцать лет меня бросил парень, переспав с моей знакомой. Вдобавок я получила худшие отметки по всем контрольным. И то и другое — большая трагедия по меркам подростка. Знаешь, раньше я часто утешала себя, мол, если что, всегда можно покончить жизнь самоубийством. Провалилась на экзамене? Сначала разрыдаться, а потом выпить горсть таблеток размером с футбольный мяч. Первая любовь обернулась разбитым вдребезги сердцем? Так, где мои таблетки? Предал лучший друг? Отомсти скотине, а потом умри в собственной ванне. Нет приличной работы? Да запивай их уже, черт возьми! Возможно, это просто инфантильная мечта, чтобы в любой сложной ситуации была дверь с надписью «Выход». И когда уже невмоготу, ты шустро выскальзываешь. Эта пьеса абсурда может еще длиться, но тебя, слава богу, в ней больше не будет. В тот раз я решила, что мне все уже поперек горла. Сначала думала перерезать вены, но рука не поднялась. Сложно причинить боль самой себе…
Щелк, щелк. Кай все ближе и ближе…
— Тогда я наелась снотворных таблеток — выкрала их у мамы. У нее когда-то были проблемы со сном, но она их так и не стала принимать, ей, типа, помогла медитация и йога. Я не умерла, но отравилась здорово. Очень долго блевала. Потом, когда приехала скорая, глотала жгут и блевала еще и еще. Мама была в ужасе. Впервые за многие годы она вышла из своего астрала и после запирала от меня все лекарства. Отцу она, кстати, не сказала, за что ей спасибо. Не знаю, что он сделал бы. Из года в год он становится жестче, мне кажется, в своей голове он уже давно спутал нас со своей компанией, где рубит всем хвосты… После того как смерть послала меня куда подальше, а я насмотрелась на побелевшее лицо матери, стало понятно, что дверь с надписью «Выход» никуда не ведет. Я немного пришла в чувство и притворилась, что ничего не было. Мама тоже притворилась. Это наш с ней безмолвный пакт.
Я слегка улыбнулась. Кай тоже. Он забыл меня сфотографировать. Видимо, ему нравилось, что я говорила. Интуитивно я поняла, что сейчас озвучила что-то очень близкое ему.
— Вот так вот.
— Ну… а смерть твоих родителей… гипотетическая… что ты будешь чувствовать? — поинтересовался он. — Ты говорила, что у вас прохладные отношения.
— Я буду плакать целую вечность, — тихо сказала я, и вот тут он и сделал очередной снимок. — Потому что я их люблю. И они меня. Но это не гарантирует, что мы друг друга понимаем. Любовь — вообще никакая не гарантия.
Кай сделал последний снимок и закрыл объектив.
Затем стянул меня с табурета на пол и поцеловал. И это длилось, наверное, целую вечность. Ему словно нравилось продлевать удовольствие, хотя я в тот момент только слепо хотела его. Мне было плевать, как началось это странное знакомство. Я хотела влиться в Кая, как река.
Одновременно я думала, что запах его кожи — странный сладко-горький аромат — и сильные руки с проступающими на белой коже темными венами… все это стало для меня слишком важным. Возможно, даже родным.
Самая жестокая вещь, которую ты делаешь, Кай, — это привязываешь меня к себе. Фотосессии — наименьшее из зол в сравнении с этой… дружбой поневоле.
Или влюбленности, парадоксально возникшей из отвращения и отчаяния.
Он сам отстранился от меня, выглядя при этом меланхоличным и опустошенным, словно этим поцелуем забрал из меня то, что не смогла камера.
— Посмотрим фото, — безо всякого перехода сказал он и ушел в кабинет.
А я осталась сидеть на полу, прижимая пальцы к губам и пытаясь понять, что сейчас произошло.
В этот раз получились мрачные черно-белые снимки. Строгие и трагичные. Я могла не испытать настоящей утраты близких, но наш разговор создал особенную атмосферу. Смерть словно действительно услышала нас, вошла в комнату и встала рядом со мной в кадре. Ее не было видно, но все фотографии оказались пропитанными ее присутствием.
Потом Кай исчез на два дня, и я не знала, что делать. Это напоминало кошмарный первый день, когда я ползала по полу, давясь собственными страхом и слезами. Сейчас разница была. Он милостиво оставил мне еду. И я не была связана.
Но двери по-прежнему заперты. Вокруг — ни души. За окном бесконечный мерзкий дождь. И в доме только я одна. Я не знала, что и думать, и просто ревела часами напролет. Благодаря ему в тот первый день я узнала, что такое настоящий страх. И он знал это. Так почему, почему он меня опять оставил?
Я закономерно задала себе тот же вопрос: что если он больше не вернется?
Тогда это пугало, потому что я боялась умереть. Сейчас я приходила в ужас от мысли, что с ним что-то случилось. Или что он просто решил не возвращаться. Возможно, это последняя часть эксперимента по извлечению души — вытащить ее и оставить жертву с ней наедине. Эта мысль была абсурдна, он все-таки тут жил. Здесь его техника, личные вещи… Он ничего с собой не взял.
Состояние собственной беспомощности без него ощущалась хуже всего.
Эти двое суток стали самыми тяжелыми за все время нашего совместного проживания. Я не могла спать и есть. Я была как сжатая пружина.
Кай пришел утром третьего дня. Я стояла в темном коридоре, и он пока не видел меня. Зато я видела, как он спокойно запер дверь и, не разуваясь, побрел на кухню. Он даже не подумал обо мне! Не стал заглядывать в комнату, как если бы я всегда должна быть на своем месте.
Я ворвалась за ним, как смерч, и изо всех ударила его по плечу.
— Ты! — кричала я. — Мерзкий ублюдок! Сволочь! Просто дерьмо! Как ты мог!
Он выглядел слегка ошарашенным и первую минуту даже не сопротивлялся. Я лупила его руками и ногами и пыталась боднуть головой. Выглядело это, возможно, комично. В тот день я пожалела, что не родилась мужчиной. Я бы ему голову проломила…
Бесконечно это продолжаться не могло, и Кай, наконец, поймал меня, прижав мои руки к бокам.
— В чем дело?
— Ты еще спрашиваешь? Ты обещал меня больше не оставлять в одиночестве и взаперти! — Я не выдержала и снова начала плакать. — Ты знаешь, как мне было плохо тогда…
Я осела на пол, и одновременно его руки разжались. Некоторое время он стоял, наблюдая мою истерику, а я сидела на полу и плакала, не в состоянии остановиться.
— Ну что я тебе сделала?! В чем я виновата?
Кай присел напротив меня, выглядя не на шутку растерянным.
— Э-э-э… извини, правда. Я забыл.
Это прозвучало в духе «прости, уходя, я опять не потушил свет».
Как же хотелось снова начать его бить… За каждое слово и эту свинскую реакцию. Но силенок было маловато. Ощущение собственной слабости угнетало меня даже больше, чем его равнодушие.
Я резко приподнялась на локтях, глядя на него с ненавистью.
— Мало того что ты меня похитил, заставляешь участвовать в только тебе понятных играх… Ты даже не вспомнил обо мне, пока не пришел. Я не вещь, Кай! Тебе бы, возможно, этого хотелось…
— Я всегда о тебе помню, — резко оборвал меня он. — У меня были дела. Надо было тебя предупредить, ты права.
Но меня уже несло.
— Дела? Какие же? Или ты был с ней? Со своей брюнеткой? Я видела ее фото, нашла в папке в шкафу. Она очень красивая, в отсутствии вкуса тебя нельзя упрекнуть.
Его лицо слегка изменилось. И при чем тут была она? Что я несу?
— Ты расковырял мою жизнь до дна, а свою бережешь, как драгоценность. Я ничего о тебе не знаю! Ни о твоей работе. Ни о том, кто она. Я даже не знаю, настоящее ли у тебя имя… Я устала, Кай. Очень устала.
Я прислонилась к стене, изможденно глядя на него. Из глаз вытекали последние слезы, и истерика уже прекращалась.
Когда мы молчали вдвоем, мир тоже замирал. Прекрасные спецэффекты и два дерьмовых актера.
— Меня и вправду зовут Кай, — наконец сказал он.
— Кто эта женщина? — тускло спросила я.
— Ее уже давно нет, — нахмурился он. — Она ушла, оставив после себя косметичку и одну фотографию. И она не вернется. Никогда.
Он встал и помог встать мне.
Это крошечное откровение вдруг изменило всю атмосферу в комнате. Я почувствовала что-то очень острое, проглядывающее сквозь его слова. Если бы его исповедь была дольше, а я снимала бы это, то камера сломалась бы на середине. Слишком сильными были его короткие, сухие фразы.
Я не думала, что когда-нибудь снова выйду на улицу. Внешний мир сначала сузился до панорамы за окном, а затем превратился в абстракцию. Я и сама упустила момент, на каком этапе то, что вне нас, перестало быть реальным. Поэтому вопрос Кая прозвучал дико.
— Хочешь… — Он слегка приподнял голову, стоя в проходе. — Хочешь в кино?
— В ки-но? — едва веря ушам, спросила я с расстановкой. — А ты что… меня отпустишь?