Повисла пауза. Я будто видела в его глазах все, что со мной произойдет. Видения проскальзывали в хрустальной голубизне и растворялись. Это могло сойти за предсказание, но я знала, что гадалка из Кая плохая. Потому что очевидного он все равно не видит.
— Ты опять рассказываешь мне, что будет происходить в моей жизни. А я хочу знать, что будет с тобой! Как все будет после того, как я уйду? Как ты будешь жить? — гневно вопросила я.
— Это уже неважно. Мы сейчас говорим о твоей жизни, и в ней меня скоро не будет.
До меня начала доходить реальность происходящего. Похоже, что к этому все и шло. К концу.
— Зачем тогда… это все… вообще? — с трудом выдавила я.
— Все вышло… странно, — с искренним непониманием сказал он. — Мы могли быть жертвой и мучителем. У нас был выбор, поверь. А стали… почти любовниками. — И он замолчал, прижавшись ко мне лбом и опустив на мгновение веки. — Это плохо. Это уже моя ошибка.
— Кай, но мы могли бы остаться. Вот так, как сейчас, — продолжала я цепляться сама не понимая за что.
— Не надо. Мы можем зайти слишком далеко. Туда, откуда не возвращаются. Ты понимаешь, что я имею в виду.
Показалось, что ему больно от этого понимания не меньше, чем мне. Я смутно предчувствовала развитие наших отношений, но вопреки всему все равно хотела остаться с ним рядом. А Кай уже знал и просто… предотвращал. Что-то. Видимо, что-то опасное.
От этой странной несправедливости было в сто раз хуже, чем от удара по лицу. Кажется, надо начинать учиться жить без него прямо сейчас. Так он мне велел, и его надо слушаться. Меня разнесли на куски и создали заново. Хочется верить, что по его образу и подобию.
Я глядела в его глаза и была уже почти в самом конце коридора… Там сидел мальчик Кай, сложивший из льдинок нечто большее, чем слово «душа». Он выложил целый портрет Снежной королевы. Мне осталось только подойти к нему, но я не решалась.
Что-то подсказывало: если мы узнаем друг друга до конца, то будет очень больно. Потому что я буду знать, что потеряла.
А если уйду сейчас, тогда… наверное, боль останется в пределах переживаемой нормы. Главное — оставить в памяти не то, как мы сейчас лежим, не в силах расцепить окаменевшие руки, а то, что было до этого, и что мне надо от него не уходить, а бежать.
Было даже смешно от таких нелепых замеров сердечных страданий.
Я провела по его лицу пальцами, задержалась на губах и медленно отодвинулась. Кай продолжал безмолвно на меня смотреть.
— Тогда я ухожу сейчас. — Губы еле слушались. — Ты меня и так замучил.
Я скрылась в доме. Где-то в эфемерной реальности глаз Кая я так и не осмелилась подойти к мальчику, который играл со льдом. Он остался сидеть в одиночестве в конце коридора перед своим произведением искусства.
Натянув вместо его одежды свои джинсы и майку, я зачем-то зашла в фотолабораторию. Мои фотографии были повсюду. Хаотично валялись на полу, торчали в альбомах и хранились в компьютере. Если в этом моя душа, то пусть она останется здесь, с ним.
Медленно развернувшись, я вышла в прихожую, думая, как Кай, наверное, сейчас лежит и смотрит в небо, так и оставшись неразгаданной тайной. В какой-то миг мне показалось, что он хотел, чтобы я дошла до конца и сломала эту печать…
Но я увидела его у входной двери. Все так же молча он смотрел, как я обуваюсь, затем протянул мне мою сумку. Очевидно, со всеми вещами.
— Значит… прощай, — произнесла я, снова чувствуя, как бегут слезы. — И спасибо.
Кай притянул меня к себе и как-то целомудренно поцеловал в лоб. В последний раз я вдохнула сладко-горький запах его кожи.
У него есть душа. Больная, отравленная, такая же, как и моя.
— Удачи, — наконец сказал он.
Я вышла в подъезд и помахала ему. Кай стоял в темном проходе, а за его спиной рассеивался свет из жилой комнаты. В этот момент он походил на мираж, который растворится тут же, как только отвернешься. Я спускалась по лестнице, чувствуя, что он все еще стоит и чего-то ждет. Он не закрывал дверь до тех пор, пока я не дошла до первого этажа. А когда я почти переступила порог подъезда, до меня донесся отдаленный металлический хлопок.
Вот и все, подумала я.
Быстрая развязка. Как много сложностей может быть у двух людей только потому, что они…
Ну и? Что мы?
В чем, собственно, проблема?
Я глядела на дорогу, лежащую передо мной, и колышущиеся на ветру листья. Сейчас, на улице, слова Кая казались мне сущей ерундой. Как далеко мы можем зайти, как далеко мы можем зайти… Наверняка не дальше, чем все остальные девушки и парни.
Но оглянувшись на его окна, я заметила знакомый силуэт у окна, провожающий меня непостижимым взглядом, и выбросила эту дурь из головы.
В той странной реальности опрокинутого неба и бесконечных фотографий может быть что угодно. Там нет запретов и границ. В том мире все постоянно встает с ног на голову, и рано или поздно Кай увел бы меня очень далеко…
«Пожалуйста, просто иди. Не оборачивайся», — словно сказал мне кто-то вслед.
Я не поехала в отель, хотя ключ от номера был в сумке. Не хотелось встречаться с Максом, если тот еще в городе. Не хотелось объяснять что-то… Я сразу поехала в аэропорт и купила билет на ближайший рейс до Риги.
Происходящее ощущалось как сквозь пелену. Этот мир не мог быть реальным.
И в аэропорту, и в самолете все время казалось, что за мной откуда-то наблюдает черный глаз объектива, продолжая делать снимки… Я закрывала глаза, пытаясь уснуть, но передо мной вставал вид на пустынный канал, а чьи-то руки мягко проводили по плечам, заставляя вздрагивать уже наяву.
Открыв глаза, я видела только иллюминаторы и чужие лица вокруг. Но часть меня по-прежнему жила в пустой квартире на окраине Амстердама. А часть Кая все еще неустанно меня фотографировала.
— Где ты была?!
— Это вместо «здравствуй»?
— Ты еще будешь выделываться? Знаешь, что я буквально выдавил твоего дружка, как майонез? Он мне много чего рассказал, и давай я уже, наконец, услышу это от тебя. Где ты была, я еще раз спрашиваю?
— В Амстердаме.
— Максим, значит, не врал. А я ушам не верил, думая, какая нелегкая тебя понесла туда. И где конкретно ты там была?! Вы, похоже, считаете себя вполне взрослыми и самостоятельными, чтобы валить куда вздумается в конце учебного года?
— Все нормально!
— Ты еще будешь пререкаться со мной?
— А ты что, пробелы в воспитании восполняешь? Поздно. Такие вещи надо говорить либо всегда, либо никогда. Все лучше, чем устраивать выволочку раз в сто лет! Да и то только потому, что дочурка не докучала тебе месяц.
— Я не могу быть при тебе как нянька. Потому что зарабатываю деньги, на которые вы живете и развлекаетесь!
— Ну, попрекни меня еще ими! И сделай вид, что сам не пихаешь их, откупаясь за свои отлучки. И за измены матери. И за вранье мне.
— А ну замолчи. Я узнал, что Максим тебя потерял! Более того, тебя видели с каким-то подозрительным типом! И наконец, моя дорогая, когда с твоей кредитной карточки больше двух недель не уходит ни цента, это наталкивает на определенные опасения!
— Папа, да я в порядке! Меня никто не насиловал и не убивал! — взвыла я.
— Слава богу, что ты жива и здорова, но проблема в том, что ты безответственная и глупая девчонка, которой плевать на родителей.
— Смешно. Особенно когда это взаимно! Ты когда вообще мне звонил просто так в последний раз? — взбешенно заорала я. — За что мне тебя уважать? За то, что тебя вечно нет? Ты вообще кто такой? Да я тебя как отца не помню! Ты — менеджер нашей семьи!
— Марина, ты договоришься, — раздалось с угрожающим спокойствием. — Знаешь что? Эта поездка в Амстердам явно тебя изменила не в лучшую сторону, хамишь через каждые два слова!
— Тебе обязательно выяснять отношения по телефону?
— Ладно, вот только приди домой…
Без Кая
Так сильно мы с отцом еще не ссорились. Это случилось сразу после прибытия, и я до сих пор гадаю, кто на ком отвел душу. Он ждал меня на пороге дома, засунув руки в карманы брюк, но я видела, что они сжаты в кулаки. Выражение лица не сулило ничего хорошего. Я даже не поздоровалась, прошла мимо и проигнорировала белую, как гипсовый слепок, мать. Но скандал состоялся, и после него со мной перестали разговаривать оба родителя.
Я сказала отцу столько непростительных вещей, что в какой-то момент поверила, что от меня отрекутся. У меня был месяц в Амстердаме, в течение которого я передумала все о них, обо мне и вообще о жизни. Я выдала матери отца с потрохами. Обвинила в изменах и лжи, в тайнах, на которые он имел право, а я нет. Рассказала про его немку, фото которой хранилось у него в телефоне и с которой он виделся не только в Амстердаме — слишком уж частыми были его командировки в Германию. Я так хотела, чтобы мама встала на мою сторону и тоже закатила ему сцену. Тогда он снова ушел бы на работу, в другую квартиру или отель, делая вид, что устал от нашей женской истеричности, но это характеризовало бы только его собственную слабость и извечное стремление уходить от проблем.
Однако мать молчала. Она смотрела на меня пустым, выгоревшим взглядом, и я с ужасом поняла, что ничто из моего рассказа для нее не новость. Она знала. Более того, это походило не на ее проигрыш, а на взаимную договоренность. Они с отцом, похоже, просто решили вести каждый свою отдельную жизнь. Желая причинить им обоим боль, я сама же ею и подавилась.
— Как плохо, что ты не понимаешь, что не права сейчас ты, — только и сказала она тихо. — Мы имели право знать, где ты.
Если бы меня кто-то спросил в том тайном месте, что именуется людской душой — там, где люди возвращаются к себе, становятся целыми, — если бы меня спросили об истине, я признала бы, что не права. Они по-своему обо мне заботились. Эгоистично, мимоходом, часто слепо, но делали это, как умели. Моей вины в пропаже тоже не было. Но всего не объяснишь. Особенно когда все стороны настроены на то, чтобы надавать друг другу затрещин.