Отец выслушал меня сухо, и по его поведению было ясно — он просто дарит мне время вылить из себя эту тонну вынашиваемых годами помоев.
Наказание меня не волновало. Традиционный набор — лишение денег, запрет на прогулки — все это не ощущалось как конец, хотя раньше я пришла бы в ужас. Конец уже наступил, и с этим еще предстояло научиться жить, какой бы абсурдной не казалась эта мысль.
Я искренне надеялась, что навалившиеся проблемы докажут, что Кая уже не существует. Он остался в Амстердаме, и сойдемся на том, что это было кино. Мы отсняли километры странного фильма, размыли грань между экраном и зрителем, но теперь пора в реальную жизнь. Прочь из этого сюра.
Все оказалось не так. Забыть не получалось. Отвлечься тоже. От реальности тошнило, и я не верила, что это моя жизнь. В ней было столько лишнего. Я была счастливее в доме на окраине. Простые вещи стали валиться из рук, отношения с людьми рушились, причем виновата была я.
Я начала ругаться со всеми чуть ли не с первых минут прибытия и встречала только ошеломленные взгляды. Все привыкли, что Марина — неконфликтная амеба, ей проще загадочно улыбаться, чем лезть в дискуссию. Она ничего не доказывает, ведь ей нечего доказывать. В этом ее простота и незаметность, необременительность, а также легкость, ведь даже отсутствие ее не ощущается как потеря. Так я раньше выживала — мимикрируя под окружающий мир, втайне про себя молясь, чтобы в этот раз он меня не возненавидел.
Но стены этой внутренней изоляции треснули, и сквозь дыры полезли чудовища.
Из себя выводила любая мелочь. Кто-то наступил на ногу, положил телефон на край стола, надушился отвратным парфюмом, смеялся слишком громко… Отлично. Я устрою вам войну на пустом месте.
На занятиях я стала спорить до посинения с учителями и одноклассниками, а учителя в нашей школе терпели обычно все. За это им и платят, а вовсе не за то, что они нам светоч знаний несут. Я хаяла все — систему образования, внешний вид окружающих, еду в столовой, одноклассников, мировых ученых, составителей учебников, а заодно беспричинно придиралась к персоналу… Просто хотелось найти виноватого.
И чуть ли не в первый же день я сильно отыгралась на Максе. Выходило несправедливо, но чем острее было осознание этого, тем отчаяннее хотелось делать все назло.
Макс думал, что виноват в том, что не прикрыл меня перед отцом. Об этом он нудел каждую секунду. Но он был единственным, кого удавалось тайком видеть благодаря его настойчивости. Я не очень хотела этих встреч, но и выпроводить его вежливо не получалось. Он просто не понимал.
— Расклад таков: он звонит мне, потому что знает, что я твой хороший друг. Я звоню тебе, чтобы предупредить, но твой телефон в постоянной отключке. Я врал ему до последнего. Что ты потеряла мобильник или в душе. Что ты ушла гулять. Что… ну я не знаю. Это был кошмар. Твой папочка, скорее, работает на инквизицию, чем… Я уже под конец просто не брал трубку. У меня от его голоса поджилки тряслись.
— Макс, заткнись.
— Не понял… — Он думал, что ослышался.
Я сидела на подоконнике, глядя на город внизу, а он кружил по комнате, как заводной. Сначала я хотела, чтобы он просто сел, потом — чтобы пропал к чертям. Его назойливый голос постепенно пробил дыру в черепе, и если бы он хоть раз действительно обратил внимание на меня, то заметил бы, что я на него не реагирую уже много часов.
— Марина, пора остановиться, — укоризненно покачал он головой. — Твое наказание вполне оправданно. Нам всем было за тебя страшно. А ты, оказывается, развлекалась с тем обросшим типом. Нормально вообще, да? Что это вообще за хмырь? Поэтому нечего тут дуться, и…
— Макс, ты можешь просто заткнуться и уйти? — Мой голос звучал неожиданно тихо.
Раньше, когда я говорила, что у меня болит голова, он пихал в меня цитрамон. Когда я говорила, что устала, он искал витамины, энергетики и плед и пытался снять с меня порчу. Его забота всегда напоминала легкое насилие. Сейчас я впервые сказала прямым текстом, чего хочу. Вежливой быть совсем не получалось.
— Мне обидно, — вскинул он голову. — Но я не могу тебя оставить. Не в таком состоянии. Буду как в анекдоте: мыши плакали и кололись, но продолжали жрать какту…
— Пошел на хрен! — заорала я и с размаху швырнула в него кружку с чаем.
Та, к счастью, в него не попала, а разбилась вдребезги о стену. Макс ошарашенно смотрел на меня. Я медленно развернулась к нему и злобно уставилась со своего места, понимая, что поток злых слов уже клокочет у самого горла.
— Я тебя ненавижу, — чуть ли не по слогам выдавила я. — Твой бесконечный треп. Твой снобизм. Претензию на элитарность. Да ты просто валенок в дорогих шмотках. Быть бабой тебе было бы больше к лицу.
В его глазах появилась обида. Я опять была не права, но видеть никого не хотелось. За его спиной на белой стене красовалось пятно от чая.
— Что ты здесь торчишь? — продолжила я. — Ждешь, что тебя по голове за твою жертвенность погладят? Да на хрен ты тут сдался! Я тебя никогда в свою жизнь не звала.
— Я пошел, — только и сказал он.
Слышно было, как хлопнула входная дверь. Я сама себе казалась омерзительной, но чувствовала, что права.
В этот момент я вдруг представила: что если бы Кай сейчас стоял здесь и наблюдал все мои истерики? И как наяву увидела его насмешливую ухмылку.
«И это все, Марина? Метнуть кружкой в парня, который в тебя влюблен, и вытереть об него ноги? Вот это протест! Браво!».
Все во мне вдруг замерло, а перед остекленевшими глазами встала туманная набережная… Я не переставала видеть ее с момента возвращения.
Сначала время шло очень медленно. Оно было как бесконечная макаронина, которую все наматываешь на вилку, и нет этому конца-края…
Мысли на первых порах были только о Кае. Я задавала себе тысячу вопросов. Что с ним? Как он теперь живет? Все так же один в своем доме под снос? Что изменилось после моего ухода? Что делает с ворохом моих снимков? Отсняв душу, получил ли он ее в свое владение?
Да и смотрит ли он на эти снимки вообще? Помнит эту Марину?
Это были бесконечные вариации одной и той же несчастной мысли — мне его не хватало, как никого другого в моей жизни. За тот злосчастный месяц в Амстердаме он влез в мой мир и неосознанно оккупировал место всех, в ком я нуждалась, заменив мне семью, возлюбленного и друга.
«Вернись, ну же!» — бормотала я перед сном, и собственные слова мне казались заклинанием.
Я грезила об Амстердаме во сне и наяву и думала, что это моя вина, раз я его потеряла. Мне не хватало особенного неба, ярких улочек и атмосферы вечного праздника. Наконец, я мечтала забрести на край света и подняться по обшарпанной лестнице до самого верха, чтобы увидеть самоуверенный холод его проклятых глаз.
Надо было плюнуть на все, остаться, сжиться, срастись с ним.
С Каем жизнь походила на контрастный душ, но без него было еще хуже.
Все, что казалось важным, я возвела в многократную степень. Это уже была математика абсурда. Мне казалось, что там моя настоящая жизнь. Там же осталась и какая-то настоящая я, которую не удалось забрать с собой домой.
Случалось, отчаяние было так велико, что я шла на крайние меры. Пару раз я воровала деньги у родителей и покупала билет в Амстердам. Потом с нетерпением ждала дня вылета, собирая вещи и представляя, как наконец-то избавлюсь от этого унылого маленького города, надоедливых людей… И начну жизнь сначала.
В нужный день и час я выбиралась в аэропорт, но последним препятствием всегда являлась я сама. Стоило только вспомнить его слова, которые так четко отмерили расстояние между нами, как я понимала, что не могу вернуться. Мы уже все сказали друг другу. Кай должен исчезнуть. Может, он и сам этого хотел. Что я знаю об этом мальчике, который переплюнул в холоде и расчетливости саму Снежную королеву? Он любовно вырезал ее изо льда, затем отправил в печь. Зато он приобрел навык, я же — ничего.
Самолет улетал, а я стояла в аэропорту и бессильно плакала.
Билеты так и остались в ящике стола как свидетельство небольшого помешательства. По вечерам, оставшись одна и сидя на подоконнике, я вертела в руках распечатанные листы с номером рейса и думала: как он на самом деле живет? Я не знала правды о нем. Со временем именно эта мысль начала меня пугать больше всего.
Иногда чудилось, что его вообще не было. Я просто пережила наяву какую-то дикую болезненную фантазию, продуманную до мелочей и выверенную по часам. В сердце этого вымысла мне являлся человек с мертвыми глазами, похожими на два драгоценных камня.
Где он сейчас, этот странный, заколдованный Кай? Что происходит в его мире без окон и дверей?
Потом начались кошмары. В них были вспышки света и бесконечное щелканье. Я просыпалась от того, что кричала: «Прекрати, не надо, пожалуйста!». Мне казалось, что меня нет. Я попала в западню в виде объектива. В одну из таких ночей я поняла, что мама трясет меня и просит проснуться.
— Ты кричала. И звала какого-то Кая, — сказала она.
Я молча глотала воду, все еще ощущая, как горло сжимается от не пролитого до конца плача. Она молча наблюдала за мной в полумраке, кутаясь в халат, и задала вопрос, который возник бы у любого на ее месте:
— Кто этот Кай? Я слышу его имя почти каждую ночь из твоей спальни.
— Никто, — тускло отозвалась я, накрываясь одеялом.
— Это с ним ты была в Амстердаме?
— Отстань.
Она направилась к двери, но ненадолго замерла перед уходом.
— Кто бы он ни был, этот человек тебя покалечил. Ты не в себе.
Глядя в потолок пустыми глазами, я осознала той ночью, что операция по вскрытию души все-таки не удалась. Что-то пошло не так. Контакты подсоединены неверно. Кай влез куда-то не туда и что-то разладил.
Следующим тревожным сигналом стала встреча с одним подростком. На прогулке под конвоем мамы он случайно меня сфотографировал, проверяя настройки. Вернее, я просто попала в кадр.
Что было дальше, я не помнила, но обнаружила, что стою над расквашенным об асфальт гаджетом. В ухо кто-то орал ломающимся баском, что я долбанутая на всю голову. Говорят, я подбежала к нему, вырвала фотоаппарат из рук и швырнула об землю. «Только посмей нажать на кнопку, сволочь! Слышишь меня?! Только посмей-посмей-посмей!».