— Она была очень печальной, — вспомнила я.
— Да, все так говорят. Я думаю, это было последнее, что я снял близко к старым работам. То есть опять Амстердам, природа, люди… несколько безличное творчество. Я не хотел после той выставки фотографировать вообще. Без Лары, мне казалось, в этом не было больше смысла. Но тут появилась ты, и я открыл новые возможности своего творчества.
Это прозвучало чудовищно рационально. Кай, да ты просто гнусный сраный инструменталист. Все люди вокруг — твои орудия. Но опять я не сказала этого вслух. Зачем мне доносить до него то, что он и сам понимает, более того — чего не стыдится?
— Значит, она была твоим… другом.
— Да. А еще помогла мне с организацией первой выставки, включив свои «педали». Но дальнейший успех был моим собственным, заслуженным достижением.
— Ого. Полезное вышло знакомство. По мужской гордости это не проехалось?
— Да плевать я хотел на такие предрассудки. Кстати, фотографией она не занималась, — заметил Кай. — Ей просто нравились мои снимки, и она помогла продвинуть мои работы в галерею, где я тебя нашел. Но да, она была во всех отношениях особенным человеком в моей жизни. Хотя поначалу мы просто трахались, как кролики. Мне хотелось затрахать ее до смерти. Ей всегда было мало, и это злило и возбуждало. Потом мы начали говорить, и это было хуже всего. Некоторые люди погружаются друг в друга слишком глубоко. Тебе ли не знать этого. Наши свидания начались с ее нетрезвой головы и продолжались какое-то время как шутка. Но она быстро влипла сама.
«О да. Это ты умеешь делать».
Кай словно прочел мои мысли и снова еле заметно улыбнулся. Между нами часто возникало что-то вроде спонтанной телепатии.
— Как же ей это не нравилось. Она злилась на свою привязчивость, пробовала вытирать об меня ноги, потому что видела в этом иллюзию власти. Еще больше ее злило, что я это понимал и ее манипуляции меня смешили. Но были и моменты, когда ей удавалось взять реванш. Она говорила, что я ищу в других отблески своей гениальности. Если они ее отражают, я мню, что это моя заслуга. Я до сих пор помню ее слова спустя пару месяцев после знакомства. «Кай, Кай, ты влюбился, надо же! А казался таким бесчувственным и высокомерным. Но я расскажу тебе правду о твоих чувствах. Твоя любовь на самом деле — восхищение, возведенное в абсолют. Тебе кажется, будто я встала на намеченные тобою пропорции идеала. Но ты уверен, что это ты меня сделал?». Все дразнила меня интеллектуальными шуточками о том, что мне не превратить живого человека в Галатею[16], а именно этим извращением я якобы занимаюсь.
— И ты не превратил ее.
У меня уже болели пальцы, но нельзя было прекращать снимать. Ни за что.
— Она сама превратилась, но не в Галатею, а в самовлюбленную, знающую себе цену женщину, которая так же, как и я, не любила привязываться. Лара всегда держала в уме, что ждет свой самолет, а все люди — попутчики. Самолет увез ее в Штаты. Там, я думаю, она и сейчас. Наше с ней время вышло. Но я долго не понимал, что она думала обо мне на самом деле. Лара была как чертик из коробочки. Везде подвох. Или сюрприз. Как посмотреть.
— Но ты знал, что она уйдет. Как можно вообще встречаться с кем-то, держа в уме, что вы рано или поздно разбежитесь?
— Вот теперь я точно вижу в тебе ту самую наивную девчонку, — удивленно покачал головой Кай. — Еще скажи, что веришь в любовь до гроба.
— Не верю. Но и быть с кем-то, не имея никаких надежд…
— Иллюзий, — поправил меня Кай.
— Это мазохизм. Как будто все, что у тебя есть, всего лишь взаймы. Как ты себе представлял развитие ваших отношений?
— Никак. Я жил моментом. Это лучшее, что можно сделать с хорошими вещами в жизни. Планы всегда все портят…
В комнате темнело с каждой минутой. Я посмотрела на часы. Пять часов вечера. До моего отлета оставалось три с половиной часа.
— Значит, ты все-таки любил ее.
— Ну, раз тебе так хочется называть вещи привычными именами…
— А с ней ты хоть раз забывал, какая ты самодостаточная свинья? Было ли тебе страшно остаться одному, Кай?
Кай помолчал. Этот ответ он явно хотел придержать. Но сегодня был день Страшного суда, как он сам это назвал, и что-то вокруг или между нами не дало ему соврать или уклониться.
— Изредка, — очень осторожно сказал он. — Это было как временное помешательство. Подумай сама, Марина. Если ты настолько зависишь от кого-то, то ты в большой опасности. Стоит этому человеку уйти — и твоя жизнь разрушена.
— Рада, что хоть с ней ты натерпелся такого страху. Да, то, что я говорю, звучит мелочно. Как школьница, которая мстит парню, разбившему ей сердце. Но знаешь, это и есть самое мерзкое. Ты прекрасно отдавал себе отчет в том, как я к тебе привязываюсь. Ты гладил меня как собачку, а потом давал пинка. Так нельзя поступать, когда к тебе испытывают искренние чувства.
— Зато пережив это раз и выжив, ты стала намного сильнее. Разве это не прекрасно? — отстраненно спросил он.
— А зачем эта сила?
— Чтобы жить дальше. Когда все эти люди, играющие хоть какую-то роль в твоей жизни, уйдут.
Справедливо. Повисла новая пауза, во время которой мы осмысливали наш диалог. Я чувствовала легкий хищнический азарт. Встав на место Кая, я чуточку его поняла.
— Меня всегда поражала в тебе девчачья наивность в сочетании с жутким, махровым цинизмом, — заметил он, глядя на меня с весельем и любопытством. — Когда в тебе окончательно умрет обиженный ребенок, ты станешь совсем как я.
Я не стала комментировать. Обо мне сегодня речи быть не должно.
— Но твоя жизнь кажется мне с каждым разом все страшнее и страшнее, — задумчиво сказала я. — В твоем мире есть только ты.
— Нет ничего плохого в том, чтобы жить в себе. Так проходит жизнь очень многих людей, поверь мне. Вопрос в том, как сделать это существование более комфортным.
— Самодостаточность — это комплекс бога, а не человека.
— Вот это комплимент.
— Это болезнь, — покачала я головой. — Твое творчество… Я хочу знать, что оно для тебя значит. Или вернее… как много.
— Это все что у меня есть, — тут же ответил Кай, и его взгляд зажегся холодным, уверенным огнем. — Я выставляюсь один, максимум два раза в год, но это работы, за которые я умру. Потому что, может, это не очевидно, но мои работы — это и есть я.
— Ну, а твоя вторая работа… кто ты там…
— Графический дизайнер. Отрисовываю логотипы подгузников и делаю макеты рекламных стендов. Она мне нужна для денег, — тут же ответил он. — Потому что частными съемками я не занимаюсь, мне это не интересно. А на заработок от выставок и издания пары арт-буков можно прожить максимум полгода.
Я пожевала нижнюю губу, раздумывая, как бы сформулировать новый вопрос. Кай терпеливо ждал. Торопиться ему было некуда.
— Я давно слежу за твоим творчеством. Сам сказал: Марина любит Хогарта. Я никогда не ожидала, что мы встретимся, тем более при таких интересных обстоятельствах. Глядя на твое искусство, я часто думала, что ты должен чувствовать реальность по-особенному.
— Ты ощутила это. На своей шкуре. Насколько особенно это было? — к нему снова вернулось шутливое настроение.
— Что тебя вдохновляет? — проигнорировала его реплику я. — Я не могу понять. Твои предыдущие работы и последняя… Я бы сказала, что это два разных человека.
— Меня вдохновлял Амстердам. Я тут родился. Я знаю все, каждый уголок. Все его тайны. Но я думаю, что тот Амстердам, каким я его представлял раньше, себя исчерпал. Тема города… она для меня закончена. Мне теперь интересны портреты. И благодаря тебе я понял, что вдохновляет лучше всего. Боль. Каждое произведение появляется с болью или из боли. Боль животворяща. Чужая же боль стоит того, чтобы запечатлеть ее в вечности.
— Осталось унижение, — сказала я, чувствуя, что в горле пересохло. — Вернемся к унитазам. Тебя хоть раз макали туда лицом? Образно. Или буквально?
Кай совсем сгорбился. Похоже, ему было ужасно неудобно, но я и не думала его развязывать. Вообще была даже мысль уйти и оставить его в таком положении.
— Меня никто никогда не унижал, — сказал он, и я не знала, верить или нет. — Это я иногда унижал других. Как тебя. Или пару задир в подростковых драках. Но меня — никто.
— Ты врешь, — лишь пробормотала я.
— Нет. Я просто знаю кто я. Унизить можно того, кто себя не знает.
Я в молчании рассматривала его, а он глядел на меня. Съежившийся на стуле, с засохшей на лбу кровью.
Кай нарушил тишину первым:
— Ты расстроена моим ответом? Тогда посмотри сейчас на наши позиции. Тебя они удовлетворяют?
— Нет.
— А зря. Возможно, сейчас я отвечаю на твой вопрос об унижении положительно. Мое собственное творение пришло в мой дом, врезало мне по затылку, связало и заставило говорить. Тот случай, когда искусство хочет свергнуть своего творца.
— Ты больной, — ласково сказала я. — Права была твоя Лара. И правильно, что она тебя бросила.
Кай в очередной раз закатил глаза.
— Все творческие люди — больны. И нас миллионы. Эй… Галатея… что взгрустнула?
Он опять непонятно почему развеселился.
— Ты знаешь, все это время я задавала себе кучу вопросов о тебе и твоей жизни. Голову себе сломала. Сейчас я начинаю понимать тебя лучше. И… честно… не будь я так слепо в тебя влюблена, я поняла бы это и раньше. Не знаю, зачем это говорю. Просто… хочу, чтобы ты, при всех твоих талантах и интеллекте, осознал ограниченность своего видения. Ты все думал, что бы из меня вылепить, помещал в разные контексты, но не мог поставить себя на мое место. Не смотрел на себя моими глазами.
— Что бы изменилось?
— Ты прекратил бы. Если понял бы меня по-настоящему.
— И так мы вернулись к тому, с чего начали эту беседу. С твоего упрека.
Спорить с ним всегда было очень тяжело. Я не собиралась этого делать.
— А ты мог бы меня убить? — спросила я, чувствуя режущую сухость в горле, от чего мои слова крошились и ломались, не успев сорваться с губ. — Это случилось бы, если я не ушла? Ты можешь зайти далеко. Я это поняла.