коммуникативный характер, авторская определенность которого осложнена неопределенностью ответного отклика читателя, слушателя и зрителя. И парк, и девочка, и папочка, и ласточка, и платочек дают в этом случае повод к исследовательской герменевтике, достаточность которой заведомо условна и ограничена разве что эрудицией самого исследователя, а также объемом и разнообразием информации, которую сегодня можно извлечь из интернета. Посильным противоядием к игре возможных интертекстуальных ассоциаций в нашем случае остается мера реализма (хотя бы в значении «реального комментария»), предположительно соотносимого с биографией и эрудицией самого Северянина.
Современники и мемуаристы нередко, а то и охотно отмечали малообразованность поэта548. Закончивший четыре класса череповецкого реального училища, будущий поэт не имел навыков систематического чтения, не учил какой-либо иностранный язык549, но – о чем он подробно напишет в автобиографическом стихотворном романе «Падучая стремнина» (1922) – много читал самостоятельно. Уже в первые два года, проведенные в Петербурге, по его собственным словам, он собрал библиотеку «томов в пятьсот», «где были / Все классики и много иностранных / Фантастов с Мариэттом во главе»550. Здесь же Северянин перечисляет тех, кто пользовался его особенной любовью: это Метерлинк, Лохвицкая, Генрик Ибсен, Оскар Уайльд, Бернард Шоу, Тургенев, Гончаров, Мопассан и Пушкин. Таков, собственно, фундамент, на котором позволительно строить домыслы о литературно-музыкальном бэкграунде поэта. Понятно, что перечисленными именами он не ограничивается551. Но и перечисленных достаточно, чтобы не слишком доверять анекдотическим рассказам о скудности и примитивности Северянина-читателя.
Относительно «горизонта читательских ожиданий» простор для возможных домыслов несравнимо шире. Информационным и эмоциональным фоном стихотворения «В парке плакала девочка…» в глазах современников Северянина могли служить литературные тексты, изобразительные и музыкальные произведения, в которых так или иначе варьировалась семантические связи между плачущей девочкой, хворой/больной или даже мертвой ласточкой, сочувственным поведением отца и некоторого рода подытоживающей их дидактикой.
Ко времени Северянина тексты, в которых так или иначе упоминались ласточки – и вообще птицы, – как и жалеющие их дети, исчисляются в русской литературе десятками, а с учетом западноевропейской традиции – едва ли не сотнями примеров, варьирующих на разные лады семантику красоты, беззащитности, безгрешности, надежды, мечты, обновления природы и вестницы возрождения. В литературной и изобразительной орнитологии птицы привычно соседствуют с детьми. Особенно повезло в этом плане девочкам552. Девочка с птицей может считаться вполне универсальным образом не только для европейской, но и для мировой культуры. Для русской культуры мотив «девочка и птица» поддерживается и тем обстоятельством, что птица вообще и ласточка в частности – слова женского рода (в отличие от немецкого Vogel, французского oiseau, итальянского uccello, английского bird и swallow). Но есть и «но»: образ девочки и птицы часто соотносим с любовным и эротическим подтекстом. В европейской литературе и живописи такова девушка, плачущая над умершим воробьем, в поэтическом шедевре Катулла553.
Эротические коннотации, благодаря Дени Дидро, вычитывались из созданного Жаном-Батистом Грёзом в 1765 году живописного изображения девушки, оплакивающей смерть своей птички (или, быть может, вчитывались в него). В сказке Андерсена «Дюймовочка» чудесная крошечная девочка отогревает сухими былинками окоченевшую полумертвую ласточку, поранившую крыло о терновый куст (еще один повод порассуждать о далеко ведущих, но несомненно вероучительных ассоциациях)554, и та спасает ее от грозящих ей бед и опасностей – гадких жаб, страшных жуков, злой мыши и намеревающегося жениться на Дюймовочке уродливого и скучного крота. Из северного края ласточка переносит девочку в страну вечного лета, и там Дюймовочка обретает счастье: встречает крошечного крылатого принца и становится королевой цветов по имени Майя. (Девочка у Андерсена, к слову говоря, тоже плачет, выпуская выздоровевшую ласточку из подземелья кротовой норы555.)
Жертвенная любовь ласточки в сказке «Счастливый принц» ценимого Северянином Оскара Уайльда также не лишена далеко ведущих ассоциаций (хотя эти ассоциации сильно отличаются от английского оригинала, где слово «ласточка», swallow – мужского рода и, соответственно, указывает на мужскую привязанность, а не на любовь ласточки к принцу, подразумеваемую русским переводом)556.
Литературные примеры поддерживаются при этом знаменитым и хорошо известным Северянину дуэтом Миньон и Лотарио (Légires hirondelles – «Легкие ласточки») в опере Амбруаза Тома «Миньон»557. Историк оперы М. Е. Кублицкий считал этот дуэт «особенно хорошим» в опере (которую, по его мнению, справедливо считают шедевром «по поэтической прелести, вкусу и грации»)558. На сцене Мариинского театра этот дуэт исполнялся по-русски. Северянин слышал его, скорее всего, в такой версии:
Вы ласточки касатки,
летите в дальний путь,
Туда, где солнце греет,
Где легче дышит грудь <…>
Туда, где больше света,
Где в жемчужных волнах
Ярче блестит заря,
Там солнышком согрета,
В полуденных лучах
Отдыхает земля.
Туда, туда!559
По мотивам дуэта поэт сочинил стихотворение, имеющее очень далекое отношение к либретто (хотя и сохранил его зачин «Вы ласточки касатки»):
Миньона
Вы, ласточки-касатки,
Туда летите вдаль,
Где взоры женщин сладки,
А зубки – как миндаль;
Где щечки – абрикосы,
А губки – как коралл,
Где круты гор откосы,
Где все поет хорал.
Лотарио
О, ласточки-летуньи,
Туда летите вы,
Где встретят вас певуньи
В просторе синевы.
Мгновенья счастья кратки,
Всем горе даст медаль…
О, ласточки-касатки,
Летите ввысь и вдаль!
Главная сюжетная линия в оперном либретто, написанном Жюлем Барбье и Мишелем Карре, строится (в отличие от романа Гёте) не вокруг Вильгельма Мейстера, а вокруг любовного треугольника и ревности главных героинь – Миньон и Филины. Более того, дуэт о ласточках, благословенных Богом в их свободном полете в счастливые солнечные края, связывает здесь дочь и отца. Это выясняется лишь к концу оперы, когда беспамятство обоих о прошлом сменяется радостью узнавания и долгожданной встречи. Прозревший Лотарио называет и подлинное имя Миньон, которым она была наречена в младенчестве (показывая ей при этом шарфик, который она носила в детстве, коралловый браслет, молитвенник и портрет ее матери): она – Сперата (Sperata), то есть Надежда. Опера завершается мажорным терцетом, созвучным свободе легкокрылых ласточек.
Еще один музыкальный, равно «ласточкин» и любовный, текст, бывший на слуху у современников Северянина, – это так называемый «вальс Мирей», ария в жанре вальса «О, легкая ласточка» (O légère hirondelle) из оперы Шарля Гуно «Мирей». Вальс этот пользовался исключительной популярностью и многократно тиражировался на граммофонных пластинках. В России его знаменитой исполнительницей была Антонина Васильевна Нежданова (известна грампластинка с ее исполнением в записи 1908 года)561.
Возможности для уточняющего или даже альтернативного прочтения стихотворения «В парке плакала девочка…» отыскиваются и в текстах, которые Северянин написал примерно в то же время. Таково прежде всего стихотворение, напечатанное в цикле «По восемь строк» в сборнике «Ананасы в шампанском» (1915), но написанное в том же 1910 году, что и стихотворение «В парке плакала девочка…»:
Вы стоите на палубе за зеркальною рубкою
И грызете, как белочка, черносливную косточку…
Вы – такая изящная и такая вы хрупкая,
Вы похожи на девочку и немного на ласточку…562
Еще одно написанное в том же 1910 году стихотворение (включенное поэтом в «Громокипящий кубок») – сонет «Гурманка», где также упоминается о ласточке, которую рисует отнюдь не девочка:
Ты ласточек рисуешь на меню,
Взбивая сливки к тертому каштану.
За это я тебе не изменю
И никогда любить не перестану…563
О слезах девушки, влюбленной в охладевшего к ней поэта, идет речь в «Маленькой элегии» 1909 года, вошедшей в тот же «Громокипящий кубок»:
Она на пальчиках привстала
И подарила губы мне,
Я целовал ее устало
В сырой осенней тишине.
И слезы капали беззвучно
В сырой осенней тишине.
Гас скучный день – и было скучно,
Как все, что только не во сне564.
И наконец, еще одно стихотворение, не вошедшее в сборники поэта, но датируемое все тем же 1910 годом и тоже явно адресованное «девочке», вышедшей из детского возраста, – поэза «Королевочке»: