униженные, плаксивые, бессильные в спорте —
судьба поглумилась над ничтожными вами,
эй, подходите, эй, вы! – Я хочу дать вам по морде!
Катер дає третій гудок —
блискучий, витворний катер.
Місячної ночі ми кидаєм Владивосток
і рушаєм в бік, де темніє кратер.
Вогники, вогники по бухті скрізь,
вода шумує і колише хвиля.
В нашім серці правда немає сліз,
мила?
Місто, місто в огнях зостається ззаду.
Море виблискує, тіні погляд лоскочуть.
Кохана – чому ми раді,
чого серце хоче?
Катер дает третий гудок —
блестящий, капризный катер.
Лунной ночью мы покидаем Владивосток,
и движемся вбок, где темнеет кратер.
Огоньки, огоньки по всей бухте, везде,
вода шумит и плещет вокруг.
В нашем сердце правда нет слез,
милый друг?
Город, город в огнях остается сзади.
Море сверкает, блики взгляд щекочут.
Дорогая – чего всё ради,
чего сердце хочет?
Слезы у Семенко иногда могут быть атрибутом пейзажа и неодушевленных предметов, как в стихотворении «Отблески» 1917 года, или даже атрибутом политико-экономических реалий, как в верлибре «НЭП» 1922 года: «Нэп / порыжелым флагом / трепещет / из погреба вырывается с плачем / ковыляет захлебываясь / осенним дождем / в луче мокрого тротуара <…>»587.
З самого ранку з дня капали сльози
переплакав день лише над-вечір
заспокоївся кинув хникати і хлюпати погрози
хусткою втерає очі й похожає по скверу.
Трамвай веселий блискає в темних калюжах
привітно дивляться на вулицю ілюзіонні фойє.
Чому ж ти тужиш
серце моє?
Спозаранку у дня капали слезы
переплакал день только к вечеру
успокоился бросил хныкать и хлюпать угрозы
платком утирает глаза и проходит по скверу.
Трамвай веселый сверкает в сумрачных лужах
приветливо смотрят на улицу иллюзионов фойе.
Что же ты тужишь
сердце мое?
Слезы – это лишь один из маркеров драмы, трагедии, скорби. Впрочем, слезы могут быть разными: существуют устойчивые выражения «пьяные слезы» и «горючие слезы», а также «смех сквозь слезы»; бывают слезы радости, бывают рыдания и прочие инварианты, которые вряд ли возможно педантично ранжировать по эмоциональной шкале плача.
Однако совершенно особым случаем будет ситуация такой драмы, когда уже невозможно заплакать. Иными словами – ситуация выплаканных слез. В поэтическом тексте это, по-видимому, должно характеризоваться лаконизмом, стоицизмом, тонкими градациями эмоций, когда отчаянье шифруется. Именно такие выплаканные (пересохшие) слезы, иногда никак не маркированные, но подразумеваемые, не раз встречаются в лирике Михайля Семенко. Вот один из самых характерных примеров – верлибр, выразительность которого обусловлена минимализмом и анафорами:
Ранила мене
в моє серце —
я не прощу.
Я знайду тебе —
я знайду.
Я заховаю біль —
я заховаю в собі.
Я закушу тугу —
я закушу.
Ранила мене в моє серце —
ти.
Ранила меня
в мое сердце —
я не прощу.
Я найду тебя —
я найду.
Я запрячу боль —
я запрячу в себе.
Я закушу печаль —
я закушу.
Ранила меня в мое сердце —
ты.
Стихотворение «Рана» открывает большой лирический цикл «Зок» 1921 года. В «Кобзаре» этот цикл насчитывал 32 стихотворения, следующих под римской нумерацией, без заглавий. Позднее, во втором томе своего «Полного собрания сочинений»588, Семенко оставил в этом цикле 22 стихотворения, снабдив их заглавиями. Слово «Зок» – по-видимому, производное от украинских слов «зойк» (вскрик, возглас отчаянья), «зокола» (вокруг да около, извне) и «зокрема» (отдельно, лично; то, что не вошло в сборники). Вот еще одна миниатюра из этого цикла – в которой слезы явлены, а рана/травма автора (лирического героя) показана столь же аскетичными средствами, но при этом медитативность и полуабстрактность некоего схематичного сюжета ничуть не снижает экзистенцию:
Весною розіллється ріка
між гір
згадуєш – тремтить рука
i в далеч зір
Повільність в твоїх словах
і загадковість фраз
ти зрадиш в сльозах
ще не раз
Ти хочеш – весною – так
рідний Алтай
ти залишила болючий знак
зачекай.
Весной разольется река
меж гор
вспоминаешь – дрожит рука
и вдаль взор
промедленье в твоих словах
и загадочность фраз
ты предашь в слезах
и не раз
ты хочешь – весною – так
родной Алтай
ты оставила болящий знак —
жди знай.
В произведениях второй половины 1910‐х и первой половины 1920‐х Семенко нередко отказывается от пунктуации. Мы склонны трактовать это не как элемент футуристских девиаций, а как результат знакомства с восточной поэзией. Его пренебрежение пунктуацией способно повышать информационный потенциал текста, в значительной мере избавляя его от однозначности и логической предзаданности, допуская иной раз двузначное прочтение одних и тех же фрагментов строк, стыков строк, размытых строфических границ. Нередко имеет место и отказ от заглавных букв в начале строк – тем самым каждая строфа или даже все стихотворение превращается в одну большую фразу, отчасти даже в поток сознания (см., например, миниатюры «На войну» и «Не лезь»589 (далее в нашем переводе – «Брось!»)).
Страшным реалиям Гражданской войны посвящено совсем немного стихотворений поэта. Тему революции и Гражданской войны он воплотил в больших поэмах «Тов. Солнце», «Весна», «Степь» (1919), которые прочитываются почти эпически при сохранении элементов лирического дневника. Ужасы Гражданской войны Семенко никогда не демонстрирует напрямую (редкое исключение – восьмистишие «Жертвы», где скупыми словами передана панорама двадцати трех обезглавленных тел). Подобные зарисовки зачастую импрессионистичны, в них иногда даже есть место легкой иронии, но за внешней бесстрастностью угадывается атмосфера страха, безвластия, террора, скорби. Эти ощущения переданы незначительными, казалось бы, деталями, иногда иллюзией прикосновения, использованием стертой и приглушенной цветовой гаммы (серые стены, припорошенные кресты, сумерки); лейтмотивом и своеобразным действующим лицом неоднократно является брусчатка мостовой («Взвивалось пламя от касаний подковных / о камни во тьме внезапно и хлестко…», «Падают вывески витрины звенят и сыпятся / жалуются тротуары с хрустом…», «Посбивали брусчатку злые кони / тешит серый день на улице зевак…», «Разлюби протянутую руку – / по брусчатке стальной отряд…», «…царапались по мостовой / и побледнели / и повисли руки…» и т. д.).
Слезы явным образом присутствуют лишь в пяти стихотворениях о Гражданской войне. Но прежде чем перейти к ним, дадим еще одно безыскусное стихотворение590 1915 года, где формально нет слез, но читатель способен их домыслить:
Завтра вони підуть на вокзал
завтра вибувають вони на війну
цілих сто товаришів з нас
що жили у купі майже рік
іх виставлять завтра на першій линейці
готовими й у повному похідному знаряді
і під згуки похідного маршу
вони вирушать струнким рухом
сталевим рухом від наших наметів
завтра вони підуть на вокзал.
Завтра они пойдут на вокзал
завтра выбывают они на войну
целых сто товарищей из нас
живших вместе почти целый год
их выставят завтра на первой линейке
готовыми и в полной походной выправке
и под звуки походного марша
они двинутся стройным шагом
стальным шагом от наших палаток
завтра они пойдут на вокзал.
Интересно, что в лирике Семенко полностью избежал влияния Маяковского – хотя оба поэта первоначально ориентировались на Уолта Уитмена. И Маяковский, и Семенко долгое время позиционировали себя в качестве футуристов; оба могли демонстрировать и крайний брутализм в поэзии, и эпатаж в артистическом поведении