звенит. Не соблазнюсь» (216).
Соблазняет пятистопник Лермонтова: «За все, за все тебя благодарю я… за горечь слез… чем я обманут в жизни был». Звенит струна Фета: «Нет, я все ему прощаю за „прозвенело в померкшем лугу“» (258). В окончательном варианте на том же месте стоят другие слова, но и они издают звон: «Благодарю тебя, отчизна, За злую даль благодарю. И в разговоре каждой ночи сама душа не разберет, мое ль безумие бормочет, твоя ли музыка растет» (242).
Стихи Федора – попытка заполнить звонкое место, но заполнить его нечем, кроме резонанса. Место остается пустым. Соблазн исходит от имени Зина, но само это имя – эхо юношеских стихов:
Я буду слезы лить в тот грозный час страданья,
И плакать всей душой, и плакать как дитя (Ст 494).
Повествователь «Адмиралтейской иглы» подпевает мещанским вкусам возлюбленной, но подпевает так старательно, что пародия превращается в заклинание:
Когда, слезами обливаясь,
Ее лобзая вновь и вновь,
шептал я, с милой расставаясь,
прощай, прощай, моя любовь… (3, 628)
Соблазн – это больше, чем звук. Федор видит свет в Зининой комнате, но не решается войти: «Взять себя в руки: монашеский каламбур» (4, 501). Каламбур – то есть замещение. Чердынцева мучает симптом Чернышевского – «неравная борьба с плотью, кончающаяся тайным компромиссом» (398). Не решаясь «звонком взорвать дом», Федор позвякивает ключами.
«Да захватил ли я ключи?» – вдруг подумал Федор Константинович, остановившись и опустив руку в карман макинтоша. Там, наполнив горсть, успокоительно и веско звякнуло (216).
Рука нащупывает в кармане ключи, но эти ключи не открывают дверь: они так же бесполезны, как трость, забытая в гардеробе, в рассказе «Уста к устам»: как сочинитель романа Федор притворяется Фрейдом. Сломал наш Ганс кий и потерял ключи. С этого момента все ключи к роману – фальшивые.
Стоя в прихожей, Зина «тихо звякает» и «поигрывает ключом, надетым на палец». Федор пытается «взять ее за призрачные локти», но Зина «выскользнула из узора» (363). Призрачная сцена продолжает мерцающие стихи: «Как звать тебя? Ты полу-Мнемозина, полумерцанье в имени твоем… Ты горный снег, мерцающий в Тибете». Зина ускользает в симптом, и этот симптом не принадлежит Зине: в горы Тибета направлено путешествие отца.
Тая в лесу от зноя, Федор мечтает о Зине:
Чувства, обостренные вольным зноем, раздражала возможность сильвийских встреч, мифических умыканий. Le sanglot dont j’étais encore ivre. Дал бы год жизни, даже високосный, чтоб сейчас была здесь Зина – или любая из ее кордебалета.
Високосный год укорочен. Речь идет о незавершенном свидании и неполноценном замещении. Федор цитирует строку из поэмы Малларме, где фавн упрекает нимфу за то, что она выскользнула из его объятий «без жалости к всхлипу, которым я был еще пьян»620. Обманутый преследователь всхлипывает – роняет слезу, и то же событие подразумевает знойный эпизод. На траве, «раскинув обнаженные до пахов замшево-нежные ноги», загорает одинокая нимфа, но Федор избегает всматриваться, «боясь перехода от Пана к Симплициссимусу» (510). А. Долинин видит здесь отсылку к сатирическим изображениям пляжной жизни в журнале «Симплициссимус», но параллельная сцена имеется в романе Гриммельсгаузена:
Однажды прилег я между дорогой и речкой в траву под толстым тенистым деревом… подошла к противному берегу красавица… На голове она несла корзину с кругами свежего масла… Она прополоскала это масло в воде, чтобы оно не растаяло от жары; меж тем села она на траву, отбросила прочь покрывало и крестьянскую шляпу и утирала пот с лица, так что я мог хорошо ее наблюдать, насыщая свои нескромные очи сим зрелищем… Когда она снова уложила масло в корзину, я крикнул ей: «О дева! Ты своими прекрасными руками остудила масло в воде, но твои светлые очи повергли мое сердце в пламень!» Едва только она меня заслышала и увидела, как тотчас же бросилась бежать со всех ног, словно за нею была погоня, и не промолвила в ответ ни единого слова, оставив меня обремененного всеми теми дурачествами, которые обыкновенно обуревают всех влюбленных фантастов621.
Красавица растопила сердце поэта – выжала из него масло, и она же обременила его дурачеством – «фарсом, который мужчина разыгрывает в одиночку» (V, 62), и в то время, как симптом созревает, прорисовываются бриз из Бразилии и риза грозы:
Он вообразил то, что постоянно воображал в течение последних двух месяцев, завтрашнее начало полной жизни с Зиной – освобождение, утоление, – а между тем заряженная солнцем туча, наливаясь, растя, с набухшими бирюзовыми жилами, с огненным зудом в ее грозовом корне, всем своим тяжким, неповоротливым великолепием заняла небо, лес, его самого, – и разрешить это напряжение казалось чудовищным, человечески непереносимым счастьем (510).
Над Федором нависает жезл Волшебника и змея Гумберта – «пузырек горячего яда в корне тела, здоровый зной, который как летнее марево обвивал Доллиньку Гейз» (II 27, 77). Завтра должна разразиться гроза, но поэт ее уже изобразил: туча разрешилась звуковым фарсом. Зной переходит в озноб: Федор голышом попадает под дождь и возвращается домой под взглядами прохожих.
По утверждению М. Шраера, в русских романах Набоков избегает описания сексуальных сцен. «Изображая своих русских героев-изгнанников целомудренными, – или сдерживая себя в описании их сексуальных опытов, – Набоков тем самым отдавал должное русской литературной традиции»622. Автор держит себя в руках. В его романе нет секса, но есть инскрипция того, чего в нем нет.
Сюжет «Волшебника» – coitus interruptus. Симптом Франца – ejaculatio praecox. Роман Федора с Зиной состоит из укороченных свиданий и придуманных разлук. На съемной квартире его отделяет от Зины тонкая перегородка стены, но этого достаточно, чтобы в стенах дома влюбленные не встречались. Судьба пытается свести Пирама и Фисбу, и она же ставит между ними стены.
В конце романа преграды падают. Федор стоит на пороге счастья, но он не переступает порог. Роман обрывается перед началом «полной жизни» с Зиной, и нет уверенности, что это начало будет удачным: автор прощается с героем «в минуту злую для него». «Неужели сегодня, неужели сейчас? Груз и угроза счастья» (541). Грозовая туча обязана разрешиться. Но слезы счастья пролились уже на первых страницах: роман начинается после грозы. Согласно замыслу романа, во второй части Федор изменяет Зине с проституткой, но еще раньше его соблазнила смуглая нимфа. Зина уже не нужна. Дождь пролетел.
Симптом объекта замещает сам объект. Возлюбленной Симплиций предпочитает продавщицу масла. В «Других берегах» в тени Тамары появляется крестьянская девушка Полинька, обладающая способностью «прожигать мой сон насквозь» и «вытряхивать меня в липко-влажное бодрствование» (V, 495–496). Механизм замещения демонстрирует «Лилит»:
Уже восторг в растущем зуде
неописуемый сквозил, —
как вдруг она легко рванулась,
отпрянула и, ноги сжав,
вуаль какую-то подняв,
в нее по бедра завернулась,
и, полон сил, на полпути
к блаженству, я ни с чем остался…
Молчала дверь. И перед всеми
мучительно я пролил семя
и понял вдруг, что я в аду623.
Пролившееся семя – это что-то вроде слезы, и это клякса – случайное и стыдное событие: изнанка сознания становится лицевой стороной. Восторг оборачивается позором, интимное пространство опрокидывается в публичное, тело превращается в поверхность письма. Вытряхивание – это мгновенная перелицовка, выворот наизнанку – операция, рассмотренная Флоренским в «Мнимостях в геометрии» и Лаканом в семинаре об «Утраченном письме».
В сцене мастурбации в «Лолите» фавна с нимфеткой связывает «тайное осязательное взаимоотношение» – максимальное прилегание и минимальное проникновение624. Между симптомом и его оригиналом – «физически неустранимая, но психологически весьма непрочная преграда… – девственное ситцевое платьице» (II, 77). Это не лист Мебиуса, а пленка Флоренского – двусторонняя поверхность нулевой толщины. Тело скользит по поверхности, сканируя оригинал, но преграда остается непроницаемой: действие «затронуло ее так же мало, как если бы она была фотографическим изображением» (II, 80). Сам же Гумберт превращается в целлулоидную пленку – экран своего симптома. «Я перешел в некую плоскость бытия, где ничто не имело значения, кроме настоя счастья», и это онтологическое дезертирство, эвакуация в симптом.
Телесная мастурбация сопровождается словесной: «Я все повторял за Лолитой случайные, нелепые слова – Кармен, карман, кармин, камин, аминь». Лолита и ее симптом находятся на расстоянии каламбура: дистанция измеряется предельной фонетической близостью и абсолютной семантической раздельностью. Гумберт конструирует машину письма, подобную «волшебному блокноту» Фрейда, где письмо пишется не на поверхности, а сквозь поверхность – с другой стороны. Действие Гумберта – орудийная метаморфоза, превращение действия в орудие, и оценивать его следует именно в этой «плоскости».