986.
Однако слова лирического героя, говорящего, что плачут только от бед и неудач, оказываются показателем того, насколько он наивен: он воспринимает слезы только как реакцию на что-то негативное. В понимании лирического героя ситуативная палитра, в которой могут появляться слезы, очень бедна. Поэтому он при всем желании не может понять плачущего: хотя у лирического героя есть некоторая способность к эмпатии, но он не может со-переживать, не способен «вчувствоваться» в то, что ощущает, переживает и воспринимает плачущий. И чтобы успокоить плачущего, лирический герой может только неловко повторять «не плачь» (причем трехкратное повторение этих слов в эпистрофе обращает на них внимание читателя) и сообщать свои скудные познания о кодифицированных поведенческих нормах и допустимых эмоциональных реакциях. Он беспомощен в этой ситуации, не может ничего изменить, а появляющиеся в тексте пейзажные штрихи к парку, где гуляют герои («Сядем на скамейку. / Синевато / Небо у ботинок под ледком»; «Каплет с крыши дровяного склада. / Развезло. Гуляет черный грач…»987), превращаются в элементы отвлечения внимания как плачущего, так и некомфортно чувствующего себя беспомощного лирического героя, не могущего сопоставить картину ранней весны, звучащую музыку и увидеть в этом нечто большее, чем просто предметы или звуки.
Стоит помнить, что плач от красоты всегда строго вписан в контекст ситуации и зависит от нее. Например, в стихотворении Блока «Девушка пела в церковном хоре…» (1905) есть и пение, и плач, однако слезы ребенка – не сильное восхищение пением, а скорбь от знания экзистенциальной тайны: «Причастный тайнам, – плакал ребенок / О том, что никто не придет назад»988.
От ситуации плача от красоты также стоит отличать характеристику песни, музыки (и вообще абстрактно – не только произведения искусства, но и идеи), которая становится универсальной и подходит и для печального момента, и для мига счастья. Стихотворение Булата Окуджавы «Вот музыка та, под которую…» (1989) содержит строки: «Вот музыка та, под которую / мне хочется плакать и петь»989 – здесь очевидно, что речь идет не столько о неком гениальном музыкальном произведении, вызывающем эмоции, сколько о том, что для лирического героя есть некая универсальная и очень важная (в силу своей универсальности) «музыка».
«Слезы от красоты», несмотря на то что они в разные литературные периоды могли оцениваться по-разному, в «литературном быте» XIX–XX веков всегда привлекали к себе внимание. Важно и то, что разные ситуативные контексты, в которых эти слезы от красоты проливались, могли сталкиваться друг с другом.
В «Романе без вранья» Мариенгофа сталкиваются два контекста «слез от красоты» и их понимания.
1. Слезы искреннего восхищения. Во время спора с героем-рассказчиком Есенин, защищая художественную ценность «Черного человека», апеллирует к читательскому восприятию, причем в качестве идеального (и – более того – авторитетного!) читателя выбирает Максима Горького. Есенин патетически заявляет о том, что Горький плакал, слушая чтение «Черного человека» («слезами плакал» – подчеркивает говорящий):
Прочел всю «Москву Кабацкую» и «Черного человека».
Я сказал:
– «Москва Кабацкая» – прекрасно. Такой лирической силы и такого трагизма у тебя еще в стихах не было… умудрился форму цыганского романса возвысить до большого, очень большого искусства. А «Черный человек» плохо… совсем плохо… никуда не годится.
– А Горький плакал… я ему «Черного человека» читал… слезами плакал…
– Не знаю…990
Однако герой-рассказчик не воспринимает есенинские слова всерьез. И здесь дело не в том, что он сомневается в правдивости рассказанного Есениным или в писательском авторитете Горького, а в том, что некоторые писатели (Маяковский, Чуковский, Алданов, Берберова, Бунин, Ходасевич, Пильский, Телешов и другие) высмеивали горьковскую слезливость991. То есть горьковские слезы, обильно и часто проливаемые во время чтения собственных и чужих произведений (и даже насквозь промочившие Маяковскому жилет) лишены большой ценности.
2. Неспособность понять до конца что-то страшное или потустороннее:
Есенин опьянел после первого стакана вина. Тяжело и мрачно скандалил: кого-то ударил, матерщинил, бил посуду, ронял столы, рвал и расшвыривал червонцы. Смотрел на меня мутными невидящими глазами и не узнавал. <…> На извозчике на полпути к дому Есенин уронил мне на плечо голову, как не свою, как ненужную, как холодный костяной шар.
А в комнату на Богословском, при помощи чужого, незнакомого человека, я внес тяжелое, ломкое, непослушное тело. Из-под упавших мертвенно-землистых век сверкали закатившиеся белки. На губах слюна. Будто только что жадно и неряшливо ел пирожное и перепачкал рот сладким, липким кремом. А щеки и лоб совершенно белые. Как лист ватмана.
Вот день – первой встречи. Утро и ночь. Я вспомнил поэму о «Черном человеке». Стало страшно.
Может быть, не попусту плакал над ней Горький992.
Размышления рассказчика после того, как он притащил бесчувственное и страшное тело пьяного Есенина в комнату, наложились на воспоминания о содержании недавно прочитанного «Черного человека». Ужас, пережитый рассказчиком от этого открытия, заставляет его пересмотреть свою оценку ничего не стоящих слез Горького. Но, что примечательно, – ничего не сообщается о его оценке текста как такового. Из чего можно сделать вывод, что оценка рассказчиком «Черного человека» не поменялась.
Таким образом, для ситуации «плача от красоты» как маркера тонкого художественного вкуса реципиента и высокой оценки произведения важен не только общий контекст, но и то, кто и над чем плачет.
В некоторых случаях слезы от хорошо написанного текста могут наслаиваться на другие эмоции, испытываемые в этот же момент. В «Рождении поэта» Мариенгофа умиление соединяется со слезами скорби и слезами от хорошего текста:
Раевский. На, Миша… (Передает ему газету «Литературные прибавления к „Русскому инвалиду“».) Прочти на следующей странице.
Лермонтов (негромко читает): Солнце нашей поэзии закатилось! Пушкин скончался во цвете лет, в середине своего великого поприща!..
<…>
Иваныч (пальцем стирает слезу): От души… Кто писал? Краевский?
Раевский. Да.
Лермонтов. Спасибо ему993.
Подобное сложное смешение эмоций (умиление, скорбь, восхищение хорошим текстом) встречается и в другой пьесе Мариенгофа – «Наследный принц». Любопытно, что герои не только обсуждают свои эмоции от прочтения текста, повествующего о драматичном и трогательном моменте (смерть Пушкина и его прощание с книгами), но и анализируют слезы матери Ани (слезы ностальгии):
Владимир. Когда я буду умирать, Аня, я, как Пушкин, взгляну на свои книжные полки и скажу: «Прощайте, друзья мои!»
Аня. У Пушкина кроме книг были друзья. Помнишь, как он перед смертью прощался с ними? Об этом без слез читать нельзя. (Откладывает пластинку.) Вот и наша. – «На сопках Манчжурии»… Старина седая!.. (Пуская пластинку.) Чудный вальс!.. Мама, когда слушает его, всегда плачет. Молодость свою вспоминает994.
В литературоведении факт о «плаче от красоты» может быть также использован как факт высокой оценки писателем какого-то текста. То есть в роли «авторитетного реципиента» вновь выступает другой писатель:
Можно привести и другие произведения Ван Мэна, в которых тем или иным образом сказывается знакомство автора с чеховскими творениями или влияние Чехова на него. В рассказе «Под колесом» повествователь от первого лица говорит, что каждый раз, когда он вспоминает «Невесту» и «Вишневый сад», ему хочется плакать995.
Причем, как мы видим в приведенном фрагменте, о чрезвычайно эмоциональной оценке литературных текстов может говорить третье лицо (свидетель плача кого-то над каким-то текстом, музыкальным произведением) и сам плачущий писатель.
Другой небезынтересный случай – эпистолярное сообщение литератора поэту о том, как обычные люди воспринимают произведения:
Не знаю, говорил ли я вам, по крайней мере, скажу теперь. Я видел на одном вечере человек 20 ваших земляков, которые, читая ваши стихотворения, плакали от восторга и произносили ваше имя с благоговением. Я сам писатель и больше этой заочной чести не желал бы другой славы и известности, и да послужит все это утешением в нашей безотрадной жизни!996
Причем публичные поэтические чтения, на которых плакали слушатели, имели место не только в XIX, но и в XX веке:
Но публика не отпускала его со сцены: аплодисменты, шум, крики «бис». Из-за кулис я видел многих знакомых, которые сидели в первых рядах. Эти люди в буквальном смысле слова плакали от восторга. Я видел возбужденное лицо старика профессора педагогического института М. П. Миклашевского, который, несмотря на почтенный возраст, видимо, не стеснялся своих восторженных слёз997.
Но стоит вновь вспомнить об историко-литературном контексте. Нередко авторитетный читатель может оценивать не столько художественные качества произведения, сколько (например) его политическое содержание: