В конверте оказалось тридцать тысяч рублей — в эту сумму крутой бизнесмен Тофик заценил такое отношение. Впрочем, и эти деньги были в доме совсем не лишними. То есть до такой степени не лишними… Тетя Фаина иногда мечтала: вот приедет Марина со своим Тофиком, и еще один конверт на стол — нате вам!
Марина с Тофиком не приехали. Через год они оба погибли, плавая в бассейне в собственном доме. Что-то с электропроводкой случилось, и током их обоих убило в воде. Говорили — заказное убийство. Не раскрыли, конечно. Ася стала официальным опекуном Васьки и Наташи. Тетя Фаина перестала мечтать о новом конверте на столе. Светка нашла жильцов в дом Васьки и Наташи. Жильцы много платить не могли, но хоть какая-то копеечка капала… К тому же жильцы оказались очень выгодными в том смысле, что принялись приводить дом в порядок, и очень умело приводить, очень старательно, несмотря на то что это чужой дом. Нормальные люди. Похоже, когда Васька и Наташа вырастут и им понадобится свой дом, у них будет хороший дом, не развалюха какая-нибудь. Между прочим, это жильцы сами так сказали, когда попросили разрешения на ремонт и всяческие усовершенствования… Ася, как опекун детей, разрешение дала.
А у Сони опекуна не было. У Сони были родители. То есть — наверное, были. Во всяком случае, о их смерти никаких известий не поступало. Хотя, конечно, это еще ни о чем не говорило.
Соню Ася нашла прошлой осенью, почти в начале зимы, на соседней улице. Возвращалась вечером после дежурства, ползла еле-еле по раскисшей глине, с трудом удерживала равновесие, с сожалением думала, что мотоцикл пора ставить в сарай до весны… По сторонам не смотрела. Да и не было ничего интересного по сторонам. Эта улочка во всей Теплой Слободе считалась самой поганой. Дома на ней стояли самые старые, самые кривые, самые запущенные. В этих домах жили самые гнусные алкоголики, самые ненужные бабы, самые сумасшедшие старики. Раза два в год на улочке обязательно случался пожар. Ближние соседи собирались, смотрели на пожар, с азартом спорили, весь дом сгорит или все-таки успеют потушить. Пожар тушили дальние соседи. Как правило, успевали потушить до приезда пожарной машины — привыкли уже. При тушении действовали умело, слаженно и злобно. Вслух говорили: черт бы с ними, пусть бы они все сгорели наконец. Но ведь дома почти по всей Теплой Слободе впритык стоят, да еще сады густые, деревьям по полвека и больше, если огонь перекинется — все, выгорит вся Слобода. А это жалко — здесь много и вполне нормальных людей жило. И дети опять же.
На поганой улице почти ни в одном доме детей не было. Поэтому, когда в свете фары мелькнула маленькая съежившаяся фигурка, Ася встревожилась. Нечего было делать ребенку здесь, на этой улице, одному. Тем более — так поздно. Тем более — в такую погоду… Тем более — девочке.
Она догнала девочку, заглушила мотор, негромко позвала:
— Эй, ты кто? Ты почему одна гуляешь? Давай-ка я тебя провожу… Только пешком придется. А то у меня с собой лишнего шлема нет. Да и вряд ли ты удержишься сзади. Не дорога, а болото… Ну, пойдем. Тебе куда, далеко?
— Мне никуда, — неуверенно ответила девочка тонким, слегка охрипшим голосом. — Я тут живу… Вон там, в том доме… Где окошко светится.
— А почему ты домой не идешь? — удивилась Ася. — Поздно уже. Да и холодно. И разве можно одной по улицам в темноте ходить?
— Я не хожу, — еще более неуверенно сказала девочка. — Я только рядом с воротами, немножко… А то на месте стоять правда очень холодно… Я уже скоро домой пойду. Они, наверное, уже скоро уснут. Уже кончили драться.
— Кто?
Ася сначала спросила, а потом уже сообразила, что спрашивать такое у ребенка глупо и бестактно. Ну, кто может драться в ее доме?
— Мама и отец, — спокойно ответила девочка. — Они, когда сильно пьяные, быстро засыпают. А когда не сильно пьяные — сначала дерутся. Сегодня не сильно пьяные… Я тут подожду, вы не думайте, я не боюсь… А если они спать не будут — так я в сараюшку пойду, там хорошо, там сухое сено есть, в нем совсем тепло спать.
— Пойдем к нам, — предложила Ася, слезая с мотоцикла. — У нас еще лучше и еще теплее. Подожди здесь, сейчас я твоих предупрежу, что в гости тебя забираю, чтобы не волновались.
— Ой, не надо, — встревожилась девочка. — Они про меня и так не вспомнят! А вам вдруг попадет?! Они сейчас совсем сердитые…
Но Ася уже вошла в полуоткрытые перекошенные ворота, быстро прошагала по каким-то камням и кочкам к крыльцу, осторожно поднялась по сгнившим полупроваленным ступеням и постучала кулаком в расхлябанную дощатую дверь. Подождала полминуты и стукнула в дверь тяжелым, подкованным железной скобкой ботинком. В конце концов, она слабая женщина, и руки у нее не для того, чтобы их обо всякие дощатые двери уродовать. Опять чуть-чуть подождала, ничего не дождалась, уже начала расстраиваться, уже собралась еще раз пнуть эту чертову дверь железной подковой, но тут к двери из глубины дома стал приближаться галдеж, топот, еще какой-то неопознаваемый шум — и дверь со страшным скрежетом стала медленно открываться внутрь. Из темной щели потянуло сивушным перегаром и старой помойкой. В щель выглянула почти неразличимая в темноте физиономия.
— Пацан, ты чё?! — невнятно, но очень агрессивно спросил сиплый голос. Скорее мужской, чем женский. — Пацан, ты зачем?… Щас милицию вызову…
Дверь отворилась еще шире, вонь перегара и помойки усилилась нестерпимо.
— Всем оставаться на местах, — строго сказала Ася. — Руки за голову. Отвечать только на вопросы. Вы знаете, где ваша дочь?
— Ну… — Сиплый голос что-то пробормотал себе под нос и вдруг страшно заорал: — Колька-а-а! Соньку в ментовку рестовали-и-и!
— Молчать! — Ася чуть не пнула орущего железной подковой. Но это был не орущий. Это была орущая. Женщина. Женщин бить нельзя. Даже таких. — Я сказала: отвечать только на вопросы! Вы знаете, где Соня?
— А… Сонька? Гуляет, — неожиданно тихо ответила вроде бы женщина. — Воздухом дышит. Ребенок…
— А потому что такая же шалава! — За дверью возник еще один голос. Вот странно: скорее женский, чем мужской. — Растет рас… рас… растрепа, вся в тебя!.. Вот не пущщу в дом, будет знать, как гулять!.. Пусть в ментовке ночует!.. Пусть ее в тур… тур… тю-у-урму садют! Мне вас всех кормить надаелла! И ты пшла!.. Эт мой дом!..
— Ах, тво-о-ой?!!
И понеслось. Об Асе забыли. О Соне тоже забыли. Хотя вряд ли вообще помнили.
С того вечера Соня жила в доме тети Фаины постоянно. Ася еще два раза заходила к ее родителям. Первый раз — чтобы забрать ее документы. Сони-на мать, опухшая, молчаливая и почти невменяемая с тяжелого похмелья, долго не понимала, чего от нее хотят. Потом, кажется, поняла, полезла искать по углам, по каким-то ящикам и коробкам. Наконец нашла пакет, завернутый в старую газету. Сунула Асе в руку, просительно пробормотала:
— На пиво бы… А? На однусенькую баклажеч-ку… А? Я ж все ж старалась… Рылась весь день…
— День только начинается, — сказала Ася, стряхивая с пакета вековую пыль. — У милиции тоже рабочий день начинается, между прочим. Трудовые будни! Об этом никогда не надо забывать.
— А я чего? — заметно испугалась Сонина мать. — Я ж безработная… На бирже стою. С меня взять нечего.
Очень удачно получилось, что Ася успела взять хоть этот пакет, завернутый в старую газету. Там оказались все документы — не только Сонины, но и ее родителей, и свидетельство о смерти деда, который оставил этот дом в наследство сыну, и копия завещания, и план застройки, и даже квитанции за коммунальные платежи. Правда — неоплаченные. Паспорта Сониных родителей Асю поразили. Старые, выданные еще до общего обмена. На фотографиях — молодые, красивые, веселые люди. Оказывается, мать Сони звали Эльвирой Максимовной. Девичья фамилия — Соболь. Эльвира Соболь, с ума сойти… Эльвира Соболь двенадцать лет назад вышла замуж за Николая Леонидовича Ничеева. Им обоим было по восемнадцать! Значит, сейчас — по тридцать! Ай-я-яй… В это просто невозможно было поверить. Можно было поверить, что эти кадавры тридцать лет после смерти лежали непогребенными… И как хоть Соня осталась живой? Да еще и более или менее здоровой. Только худенькая очень… Ничего, у тети Фаины постепенно поправится. У тети Фаины даже Митька стал постепенно поправляться, если верить напольным весам. На глаз-то незаметно было…
Второй раз Ася пошла к Сониным родителям, когда сгорел их дом. Не до конца сгорел, опять дальние соседи успели потушить. Не сгорела одна комната и примыкающий к ней сарайчик. Если бы лето — как-то можно было бы прожить. А глядя на зиму — никак, это даже Сонины родители понимали. Сидели в холодной комнате почти протрезвевшие от нервного потрясения, но с непривычки к трезвому состоянию совсем ничего не соображали, даже говорить не могли. И кажется, не понимали, что Ася им говорит. Она билась с ними почти час. Наконец до Сониной матери что-то дошло. Она уставилась на Асю ненавидящим взглядом, пошла синюшными пятнами и захрипела, трясясь в ознобе и хватаясь грязными руками за ворот драной ватной телогрейки:
— Опекунство ей… А?! Моего ребеночка отобрать хочет… А?! А потом чтоб мы обои померли!.. Коля-а-а, эта колдунья наш дом сожгла!.. Отдавай Соньку, ведьма, отдавай, отдавай… В милицию пойду…
— Ладно, — согласилась Ася. — Забирайте своего ребенка. Только сначала вам придется заплатить семь тысяч шестьсот двадцать три рубля. Столько мы потратили на одежду для Сони, на учебники, на питание… Чеки сохранились. Сумму она назвала наобум. Просто решила, что такая сумма должна их отпугнуть. Сумма действительно отпугнула. Родители Сони уехали без дочери на следующий же день в неизвестном направлении. Соседи сказали — в другую область. В глухую деревню, где у них какая-то родня есть. Дом, где можно зиму пережить. С тех пор о них не было ни слуху ни духу. Ася очень надеялась, что и летом они не появятся. Соня тоже на это надеялась. Боялась их возможного возвращения. Иногда плакала. Асе тоже иногда плакать хотелось. Положение почти безвыходное: она не имеет права практически ничего необходимого, полезного, да просто обыкновенного сделать для девочки, потому что у девочки, видите ли, есть родители, которые имеют право и должны это делать… Надо посоветоваться со Светкой о том, как можно хотя бы в детский санаторий летом Соню устроить. Без согласия родите