И тут случается то, чего никто не ожидал. Из-за забора Макаровых выскакивает Барбос – огромный пес, злющий, как черт, и размером с теленка.
Обычно он на цепи, но, видать, сорвался или его забыли привязать. Барбос замечает чужака и с яростным лаем бросается на Марата.
Тот пытается отбиться, но пес вцепляется когтями в его джинсы, рвет ткань. Марат пятится, спотыкается и падает на землю, а Барбос рычит, готовый вцепиться снова.
– Эй, Барбос! Фу! Место! – кричу я, хватая с земли палку и бегу к ним.
Пес узнает мой голос, рычит еще пару раз, но отступает, оглядываясь на меня. Марат лежит на дороге, бледный, с растерянным взглядом, в разорванных джинсах.
– Вы живы? – спрашиваю я, протягивая ему руку.
– Кажется, да, – отвечает он, поднимаясь и отряхиваясь. – Черт, а собаки у вас боевые.
Смотрю на его джинсы и не могу сдержать усмешки. Барбос постарался на славу – одна штанина разорвана до колена, вторая висит клочьями. На коже видны красные царапины, но, похоже, не глубокие.
Сквозь рваную ткань мелькает смуглая кожа бедер, и я ловлю себя на мысли, что это слишком похоже на мой сон.
– Это не моя собака, это Макаровский Барбос, – говорю, стараясь не пялиться. – Злющий, как его хозяин. Надо было предупредить, по этой стороне лучше не ходить.
Он выглядит жалко – городской франт в рваных джинсах, с царапинами и пылью на рубашке. Но в этой растрепанности есть что-то… притягательное.
Он не такой недосягаемый, как вчера, когда стоял в коровнике, весь из себя важный. Сейчас он просто человек, которому нужна помощь.
И во мне просыпается что-то – то ли жалость, то ли что-то горячее, чему я боюсь дать имя. Может, это отголоски того сна, где мы были так близко, где его руки знали каждый сантиметр моего тела…
– Пойдемте ко мне, – слышу свой голос, будто он принадлежит кому-то другому. – Обработаем царапины, найдем вам какую-нибудь одежду.
Марат смотрит на меня, приподняв бровь, и в его глазах мелькает удивление, смешанное с чем-то еще – теплым, опасным.
– Серьезно? – говорит он. – А вчера ты чуть вилами меня не проткнула за один только взгляд.
– Вчера ты был назойливым горожанином, а сегодня – жертва Барбоса, – отвечаю я, стараясь не улыбнуться. – Это разные вещи.
Он усмехается, и от этой улыбки у меня в животе снова все переворачивается, как в том проклятом сне.
– Логично. Тогда веди, – говорит он, и в его голосе я слышу легкую хрипотцу, как будто он тоже чувствует эту искру между нами.
Я веду его к своему дому, стараясь не смотреть на разорванные джинсы, сквозь которые видна смуглая кожа ног. Барбос постарался, конечно, но… если честно, в этой растрепанности Марат выглядит даже притягательнее, чем вчера в своем городском лоске.
Что-то в его беспомощности делает его ближе, человечнее. И я ловлю себя на мысли, что хочу ему помочь. Даже слишком хочу.
Открываю калитку, веду его во двор, и в голове крутится мысль: «Ну вот, Нина, ты привела его домой. И что теперь? Как смотреть ему в глаза после того сна, где он… где мы…»
Но отступать некуда. Барбос сделал свое дело, и теперь мне придется играть роль доброй самаритянки. Хотя внутри все дрожит от предчувствия, что это утро может стать началом чего-то, к чему я совсем не готова.
Или, может, готова больше, чем хочу себе признаться?
Глава 6 Марат
Сижу на уютной кухне Нины в одних боксерах и футболке и думаю: «Как же я умудрился попасть в такую ситуацию?»
Пахнет домашней выпечкой, ягодами и еще чем-то невероятно аппетитным. На столе стоит пирог с вишней, рядом банки с вареньем, на подоконнике сушатся травы. Все пропитано уютом и заботой – полная противоположность моей стерильной московской квартире.
А Нина рядом со мной, склонившись над моим лбом, и обрабатывает ссадину перекисью водорода. Ее лицо совсем близко, чувствую тепло дыхания, вижу каждую ресничку, каждую веснушку на носу.
Боже, как же она хороша...
– Больно? – спрашивает, аккуратно промокая царапину ватным диском.
– Терпимо, – отвечаю, стараясь не смотреть на ее губы, которые находятся в опасной близости от моих.
Руки так и тянутся обнять ее за талию, прижать к себе. Но я сижу неподвижно, как истукан, потому что прекрасно понимаю: стоит мне пошевелиться, и она увидит, что происходит у меня в боксерах.
А происходит там то, чего совершенно не должно происходить. Но я ничего не могу с собой поделать. Ее близость, запах кожи, эти заботливые прикосновения – все это действует на меня как допинг.
– Вас не укусила собака? – продолжает она, отступая на шаг и придирчиво осматривая мои ноги.
– Кажется, нет. Только царапала когтями и валила на землю.
– Хм, – Нина задумчиво хмурится. – Все равно нужно сделать уколы. От бешенства. Мало ли что.
Я смотрю на ее серьезное лицо и не могу понять, шутит она или говорит серьезно.
– Уколы от бешенства? Серьезно?
– А что тут смешного? Барбос – собака хоть и домашняя, но может быть переносчиком всякой заразы.
– Но он же меня не укусил!
– А царапины? Могла попасть слюна. Лучше перестраховаться.
Она говорит это таким тоном, будто речь идет о покупке хлеба в магазине. А у меня мурашки по коже от одной мысли об уколах.
– Вы точно не шутите?
Нина усмехается, и я понимаю: конечно, она шутит. Издевается надо мной, городским неженкой.
– Боитесь уколов, Марат Захарович?
– Не боюсь, просто... подумал, может, можно обойтись.
– Можно. Если не дорожите жизнью.
Молчу, не зная, что ответить. А она достает из шкафчика пузырек с зеленкой и начинает замазывать мои царапины.
– Вот так лучше, – говорит она, отходя и любуясь своей работой. – Теперь вы как настоящий деревенский житель – весь в зеленке.
– Спасибо за заботу, – бормочу. – А штаны мои можно как-то... починить?
– Штаны? – Нина оценивающе смотрит на кучу тряпок, которые еще вчера были приличными джинсами. – Нет. Барбос постарался на славу.
– И что же мне теперь делать?
– А у меня где-то есть мужские брюки. Не знаю, подойдет ли размер. Правда и стиль не очень... городской.
Она уходит в комнату, остаюсь сидеть на кухне и пытаюсь привести свои мысли в порядок. И тело заодно. Потому что возбуждение никуда не делось, а с появлением брюк мне придется вставать. А еще жутко хочется есть, даже слюнки уже текут на ягодный пирог.
Хватаю один кусок, запихиваю его в рот, жадно жую, крошки падают на стол, а я глотаю, чувствуя, как желудок говорит мне «спасибо».
Через несколько минут Нина возвращается с парой темно-синих брюк в руках.
– Вот, примерьте. Папа был крепкий мужик, так что должны подойти.
Беру брюки, разворачиваю их. Обычные рабочие брюки, ничего особенного. Но лучше, чем ходить в одних боксерах.
– Спасибо. А где можно переодеться?
– Да здесь и переодевайтесь, – пожимает плечами Нина. – Я отвернусь.
Она действительно поворачивается спиной, но я все равно чувствую себя неловко. Быстро натягиваю брюки. Они великоваты в поясе, но в целом сидят нормально.
– Готово.
Нина оборачивается, оценивающе смотрит на меня и усмехается:
– Ну вот, теперь вы почти как местный. Только рубашка выдает городского жителя.
– И что теперь? Тоже переодеваться?
– Да ладно, пойдет. Главное – низ прикрыт.
Мы смотрим друг на друга, и вдруг повисает странная пауза. Я понимаю, что нужно что-то сказать, поблагодарить за помощь, может быть, уйти. Но почему-то не хочется.
– У вас... красивый дом, – говорю наконец.– И пирог вкусный.
– Спасибо. Папа строил еще, я только поддерживаю в порядке. А пирогом угощайтесь.
Нина кивает на стол, а я уже вроде и не хочу.
– Может быть на «ты» перейдем?
– Может.
– Одна живешь?
– А это опять ваше… не твое дело? – в голосе Нины появляются знакомые колючие нотки.
– Просто... любопытно. Такой большой дом для одного человека.
– Мне хватает. И коты со мной живут.
Как по заказу, из-под стола вылезает огромный рыжий кот, потягивается и начинает тереться о мои ноги.
– Это Мурзик, – представляет Нина. – Он у нас главный мышелов. А тот, черный, на печке – Барсик. Он больше для красоты.
– Хорошие коты.
– Лучше многих людей, – отрезает она.
И снова эта колючесть. Я понимаю, что задел какую-то болевую точку.
– Нина, можно вопрос?
– Смотря какой.
– Почему ты так... настороженно ко мне относитесь? Я же ничего плохого не делал.
Она долго смотрит на меня, и в ее глазах я вижу целую бурю эмоций.
– А что ты собираетесь делать с фермой? – вдруг спрашивает она.
– Пока не знаю. Изучаю ситуацию.
– Изучаешь, – повторяет она с издевкой. – А потом продашь. Как все городские. Приедете, посмотрите, покачаете головой: «Ах, какая отсталость, какая дикость!» – и продашь первому попавшемуся покупателю.
– Откуда ты знаете, что я собираюсь продать?
– А что еще? Останешься тут коров доить? Городской принц в костюме от Армани будет навоз лопатой убирать?
Ее слова задевают меня больше, чем я готов признать.
– Почему ты решили, что я не способен на такую работу?
– А способны? – насмешливо спрашивает Нина. – Ну давайте, расскажи, как ты представляете себе жизнь на ферме. Подъем в пять утра, дойка, уборка навоза, заготовка сена. День за днем, год за годом. Без выходных, без отпусков. И главное – без особых перспектив разбогатеть.
– Не все в жизни измеряется деньгами.
– Ха! – Нина всплескивает руками. – Это говорит человек, который, наверное, за один обед тратит больше, чем мы здесь за месяц зарабатываем!
– При чем тут мои расходы?
– При том, что ты не представляете, что такое настоящая жизнь! Ты живете в своем золотом мирке, где все покупается и продается. А здесь люди вкладывают душу в свое дело. Твой отец всю жизнь строил эту ферму, мечтал о ней...
– Это была его мечта, а не моя! – взрываюсь я. – Я не обязан жить чужими мечтами!