Я ничего не сказал, только поднялся по лестнице. Я нашел Гайю и доктора в ее спальне. Она лежала в постели, словно одурманенная наркотиками. Доктор был весь в поту, а на лбу у него красовалась припухлость.
— Она сопротивлялась. Пришлось усыпить ее и положить в постель. Иначе она причинила бы боль себе и ребенку, — доктор Сэл осмотрел мою окровавленную одежду. — Может, мне проверить ваши раны?
— С ребенком все в порядке? — спросил я с порога, не в силах войти, подойти ближе к моей жене и кровати, в которой она меня предала.
— Да. Конечно, это не идеально, что я должен был успокоить ее лекарствами. Если она все еще будет в такой истерике, когда проснется, нам придется ее сдерживать. Я не могу продолжать давать ей успокоительные в ее состоянии.
— Можем ли мы достать ребенка сейчас?
Сэл отрицательно покачал головой.
— Теоретически. Но мы должны дать еще две-три недели, по крайней мере.
Как я могу быть уверен, что ребенок в безопасности? Мне придется следить за Гайей круглосуточно и надеяться, что она переживет смерть Андреа. Я знал, что был глупцом, надеясь, что она справиться. И действительно, на что я мог надеяться в этот момент? Что мы будем жить под одной крышей, ненавидя друг друга? Гайя проводила каждую свободную минуту, желая моей жестокой смерти, а я каждый вздох, обижаясь на нее за то, что она сделала. Этот брак был мертв. Так было с самого начала.
— Оставайся с ней, — сказал я. Я вышел и направился в хозяйскую спальню, где быстро принял душ и оделся, прежде чем отправиться в комнату Даниэле.
Он заснул, свернувшись калачиком на своей стороне кровати. Я медленно подошел к нему и опустился на пол. Я погладил его по непослушным волосам. Он был похож на Гайю. Именно это все и говорили с самого начала. Ее карие глаза и темно-русые волосы, даже черты лица. У него не было ничего от меня. У моих сестер и матери был такой же темно-русый цвет волос, поэтому я предположил, что он унаследовал его от них. Я закрыл глаза. Андреа и Гайя были очень похожи внешне. Если Андреа являлся отцом Даниэле, это объясняло, почему он ничего не знал обо мне.
Острая боль пронзила мою грудь. Я посмотрел на маленького мальчика, которого любил больше всего на свете. Я никогда не любил Гайю, даже ради нее самой. Я уважал ее и заботился о ней, потому что она подарила мне самый чистый дар в мире: ребенка.
Я резко встал. В коридоре послышались голоса, один из которых принадлежал отцу. Я вышел и обнаружил, что Фаро и мой отец разговаривают настойчивым шепотом. В тот момент, когда отец посмотрел на меня, я пожалел, что не смог скрыть это от него. Он захромал ко мне, бледный и слабый. Схватив меня за плечо, его глаза изучали мои.
— Если ты хочешь, чтобы Гайя умерла после рождения ребенка, никто не будет винить тебя, и меньше всего я, мой сын.
Я кивнул. Это был бы не первый случай, когда член мафии убивает свою жену за измену. Разве все было бы иначе, если бы Гайя не была беременна? Неужели я убил бы ее, как убил Андреа? Я и раньше убивал женщин. Шлюх, которых байкеры держали поблизости ради минетов — но они были вооружены и пытались убить меня и моих людей.
Гайя все еще была женщиной, все еще моей женой, все еще матерью Симоны и Даниэле. Я не убью ее, если только это не будет ее жизнь против жизни моих детей или моей собственной.
— Я не хочу, чтобы она умерла.
Отец выглядел озадаченным.
— Фаро мне все рассказал. Как ты хочешь держать ее рядом с собой? Она представляет для тебя опасность.
— Я беспокоюсь не о своей жизни, а о жизни моих детей.
Отец взглянул на Фаро, потом снова на меня.
— Ты даже не знаешь, твои ли это дети. Тебе нужно сделать тест как можно скорее.
— И что потом? — прорычал я.
Отец пожал плечами, будто это было легко сделать.
— Если они не твои, мы можем отправить их с Гайей жить к ее семье, а ты найдешь себе новую жену, которая родит тебе детей.
— Отдать Даниэле? Даже наша еще не родившаяся девочка уже проникла в мое сердце с тех пор, как я впервые услышал ее сердцебиение и увидел ультразвуковое изображение.
Отец еще крепче сжал мое плечо.
— Кассио, будь благоразумен. Тебе необходим наследник. Ты не можешь желать растить детей другого мужчины. Ради Бога, эти дети могут быть результатом кровосмешения. Это грех.
— Грех, — повторил я, горько усмехнувшись. — Сегодня я голыми руками забил человека до смерти. Сегодня я содрал кожу и сжег байкера, ради получения информацию. Я убил больше людей, чем могу припомнить. Мы продаем наркотики, оружие. Нас шантажируют и пытают. Как ребенок может быть грехом?
Отец опустил руку.
— Давай отложим этот разговор на другой день.
— Другого разговора не будет, отец. Даниэле и Симона мои дети, конец истории. Любой, кто утверждает обратное, должен будет заплатить эту цену.
Отчасти моя решимость была продиктована трусостью. Я боялся правды, боялся смотреть в лицо Даниэле и не видеть своего сына, но Андреа… я никогда не позволю этому случиться.
Отец выпрямился.
— Не забывай, с кем ты разговариваешь.
— Я не забываю. Я тебя уважаю. Не разрушай это, сказав что-то, чего я не прощу.
Отец еще сильнее оперся на трость и глубоко вздохнул.
— Если ты предпочитаешь жить в темноте.
— Темнота то место, где мы все чувствуем себя наиболее комфортно, — я кивнул на Фаро. — Избавься от тела.
Он склонил голову, а затем повернулся, чтобы сделать свою работу. Я всегда мог рассчитывать на него. Но доверять ему после сегодняшнего? Я никогда больше никому не буду доверять.
Мой взгляд остановился на Гайе, которую я мог видеть лежащей на кровати с моего наблюдательного пункта.
— Как ты вообще сможешь смотреть ей в лицо после того, что она сделала? — спросил отец.
— Сомневаюсь, что это будет проблемой. Она, наверное, никогда не посмотрит мне в лицо после того, что я сделал с Андреа.
Через три недели Симона родилась путем кесарева сечения. Эмоциональное состояние Гайи ухудшилось, так что нам пришлось удерживать ее ночью и следить за ней каждую минуту дня, даже когда она ходила в туалет. Элия, Сибил и Мия по очереди следили за ней. Я даже не мог находиться с ней в одной комнате без того, чтобы она не впала в истерику. Однако я с удовольствием избегал ее. Несмотря на то, что я не любил ее, ее предательство ранило меня так, как я не думал, что это возможно. Мой дом был моим надежным убежищем, местом, где я мог отдохнуть после изнурительных будней, а мои дети были светом моей жизни. Теперь все было окутано горькой темнотой.
Даниэле не понимал, почему не может навестить свою мать, но я боялся за него и опасался того, что она ему скажет. Гайя всегда была мстительной, а теперь у нее появилась причина ненавидеть меня.
Когда я держал Симону на руках на следующий день после ее рождения, потому что Гайя не хотела, чтобы я присутствовал во время родов, я влюбился в эту маленькую девочку. Кровь мало что значила в этот момент, и я никогда не позволю ей этого сделать.
Гайя никак не могла прийти в себя после смерти Андреа. Глупо было думать, что она может это сделать ради Даниэле и Симоны. На какое-то время она заставила меня поверить в это. Она принимала таблетки, которые успокаивали ее, и в конце концов она почти казалась самой собой. Сибил и Мия все еще должны были взять на себя большую часть заботы о Даниэле и Симоне. Но дела, похоже, пошли на лад. Мы умудрялись играть свои роли на публике, умудрялись избегать друг друга за закрытыми дверями. Иногда мы соглашались на вежливость, но ненависть в глазах Гайи всегда напоминала мне о реальности нашей ситуации. Я убил человека, которого она любила. Она никогда не простит меня, а я не нуждался в ее прощении. Мне только нужно было, чтобы она нашла в себе силы заботиться о наших детях.
Но большую часть своей любви и внимания Гайя сосредоточила на последнем подарке Андреа: Лулу. Она обращалась с собакой так, будто это был человек, расточая ей нежность и любящие слова, которые она должна была давать только Даниэле и Симоне.
Я не позволял ей оставаться наедине с нашими детьми. Сибилла или Мия должны были находиться рядом, потому что я все еще не был уверен, что Гайя не убьет наших детей только для того, чтобы причинить мне такую же боль, как смерть Андреа причинила ей. Я никогда не считал ее способной на детоубийство, но теперь уже не был в этом так уверен. Образы безжизненных тел моих детей преследовали меня в ночных кошмарах.
Мы жили во лжи, которая с каждым днем становилась все невыносимее, но в то же время я к ней привык.
Через четыре месяца после рождения Симоны, в день нашей восьмой годовщины, Гайя покончила со всем этим. Я заказал столик в нашем любимом ресторане ради видимости, но как только вернулся домой, сразу понял, что что-то не так.
В доме было ужасно тихо. Слишком тихо. Я был человеком, который наслаждался тишиной, но эта тишина звенела слишком громко, отражаясь от стен зловещим эхом. Я нашел Сибиллу спящей на диване. Встряхнув ее, она пришла в себя, но взгляд ее оставался рассеянным.
— Прошу прощения, хозяин. Должно быть, я заснула.
— Это не просто сон. Я говорил тебе быть осторожнее с Гайей! — прорычал я, отпуская ее. — Где Даниэле и Симона?
Сибил моргнула, а потом ее глаза расширились от страха. Я побежал вверх по лестнице, но вдруг замер на площадке второго этажа. Маленькие кровавые отпечатки лап покрывали бежевый ковер.
Мое сердце сжалось так сильно, что на мгновение я был уверен, что у меня сердечный приступ. В конце концов, это было в нашей семье. Я бросился к спальне Симоны, распахнув дверь, а затем, спотыкаясь, поспешил к кроватке.
Симона лежала неподвижно, и все во мне замерло. В ту секунду, думая о ее смерти, я понял, почему Гайя хотела покончить с собой, потеряв Андреа. Я так быстро взял на руки Симону, что она проснулась с оглушительным криком. Боже, это был самый прекрасный звук в мире. Я прижал ее к груди, несмотря на ее безжалостные крики, снова и снова целуя в макушку.