ану, земле обетованной! Благодарю, товарищи, благослови вас Боже и аминь!!! – Спаситель поклонился и покинул подиум, толукути выкатив грудь и размахивая хвостом, с новообретенным авторитетом.
Воинство совсем-совсем обезумело, так близка была Новая Джидада – так ужасно близко, что даже чувствовалось ее дыхание на загривке. Они вопили. Они визжали. Они пели. Они плясали. Они скакали. Они обнимались. Они стукались головами и стукались задами. Они рыдали. Потом в экстазе говорили на неведомых языках и молились так оглушительно, что с ближайших деревьев посыпались листья и фрукты. И Господь присутствовал в обширном Старом Джидадском выставочном комплексе, и Господь был велик в обширном Старом Джидадском выставочном комплексе, и, не считая Герцогини и других пяти-шести неспасенных и, видимо, уже подлежащих спасению душ, Господа ощутил весь обширный Старый Джидадский выставочный комплекс.
– Матерь Божья, но что это было? Прошу, скажи, что я видела не то, что видела, – сказала Герцогиня.
– Ну ты действительно видела самого́ нового президента, Герцогиня! Я и не подозревала, что он придет. Но счастлива, что сама его увидела и услышала, нгоба[47] ты не знаешь, сколько бессонных ночей я гадала, правда ли Старого Коня больше нет. Сама знаешь – боялась, что есть, как когда о его смерти говорили в прошлом. Но, видимо, его нет-нет-нет. Говорю тебе, я и не думала, что увижу второго президента при жизни, я едва ли…
– Так ты зовешь этого глупца, этого преступника, этого геноцидщика, этого круглого дурака президентом, Матерь Божья?
– Никто не идеален, Герцогиня, а кроме того, кто я такая, чтобы судить, когда нам велит не судить сам Господь? Старому Коню пришло время уйти, и кто бы нас ни повел теперь, хуже уже не будет. Нгоба чего мы еще не видели в этой Джидаде? Ради чего оставлять Старого Коня у власти? Что он такого хорошего сделал, чего я не заметила?
– Матерь Божья, я только говорю, что попрошу еду, только когда ее приготовят. Потому что говорить мы можем, пока у нас рты не переползут на макушку, и у меня для этого нет ни сил, ни желания. Но сейчас я только скажу, что хочу, чтобы ты привела меня сюда снова.
– Быть того не может, Герцогиня?!
– Как не может, если я об этом только что сказала?
– Ну и ну. Хвала Богу, хвала Авен-Езеру! Никогда бы в жизни не подумала, что доживу до дня, когда Святой Дух войдет в саму Герцогиню Лозикейи! Вот так так, Господь велик! – просияла овца.
– А я разве сказала зачем, Матерь Божья? Я разве сказала зачем?
– Хаву[48], Герцогиня?
– Я хочу вернуться сюда через год – к черту, какой там год, всего через пару месяцев. Приведи меня сюда после будущих выборов, которым вы все так радуетесь.
– Но почему после выборов, Герцогиня?
– Потому что хочу посмотреть, будете ли вы еще говорить свои «аминь-аминь-аминь», когда раскроете глаза и поймете, что Господь спас вас из огня да отправил в самое полымя, – с удовольствием произнесла кошка.
Матерь Божья открыла было рот, но услышали они голос пророка.
– Я вновь приветствую и благословляю вас, о Воинство Господа, Правителя всех Правителей, Верховного Лидера, Суверена, Освободителя Освободителей, Отца всех Народов, Защитника всех Защитников, – пропел пророк и объяснил Воинству, что Спаситель Народа и его делегация уже отправились дальше выступать в церквях близко и далеко.
– О драгоценное Воинство. Что мне явил Отец мой Господь!.. Чему повелел случиться в этой Новой Джидаде Нового Устроения – просто грандиозно, если цитировать одного знаменитого вождя, которым я весьма восхищаюсь и который меня вдохновляет. Я могу услышать «грандиозно», о Воинство?!
– Грандиозно!!!
– Скажите «грандиозно» во имя Христа!
– Грандиозно во имя Христа!!!
– Нет, я имел в виду просто «грандиозно»!
– Грандиозно!!!
– Бог. Явил. Мне. Скорую. Грандиозную. Славу. Джидады. Аллилуйя!
– Аминь!!!
– И во имя Бога, моего Отца, я сим предрекаю процветание, о каком молилась Джидада. Я сим предрекаю покой, о каком рыдали наши матери! Я впредь предрекаю свободу, за какую настрадались дети народа! Я сим предрекаю хлеб с небес и реки молока, меда и кока-колы, по каким изголодались наши животы! Я сим предрекаю процветание столь славное, что улицы, дороги и небеса страны наполнятся пам-пам[49] пропавшими эмигрантами, которые наконец-то вернутся домой. Аллилуйя!
– Аминь! Аминь! Аминь! А-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-аминь!!!
– Ибо это Его слова, не мои, о драгоценное Воинство, звучат в Послании к Филиппийцам, четыре-девятнадцать, – засеките этот стих у себя в сердце, я хочу, чтобы вы помнили его вечно: «Бог мой да восполнит всякую нужду вашу, по богатству Своему в славе, Христом Иисусом». Да, вы сами все слышали, а теперь скажите мне: чью нужду восполнит мой Бог? Какую? Ответьте скорее, о драгоценное Воинство!
– ВСЯКУЮ НУЖДУ НАШУ!!!
– Вот именно. Прямо сейчас, когда вы тут стоите, мой Бог занят тем, что восполняет вашу нужду прямо-таки направо и налево. Аллилуйя!
– МЫ ОБРЕТАЕМ!
– Но! – Поднял теперь копыто хряк и начал мерить сцену шагами, подрагивая от припадка энергии. – Но сперва у Господа сегодня особое послание для самок. Вот именно, мой Отец хочет, чтобы сейчас я обратился только к самкам. Где все самки? – Хряк остановился и, изогнув шею, уставил неподвижный взгляд в толпу.
Как и в большинстве церквей Джидады с «–да» и еще одним «–да», толукути самки составляли большую часть паствы, и теперь, услышав, что пророк обращается именно к ним, услышав, что у пророка есть послание для них непосредственно от Отца, Матерь Божья, как и все до единой самки всех возрастов, преисполнилась несказанным экстазом. Толукути они улюлюкали, плакали, смеялись, пели и визжали. Герцогиня, увидев, как теперь ее подруга закинула голову, ее блаженное, как у невесты, выражение, слезы ликования на широких щеках, покрытых шрамами от кремов во имя религии осветления шкуры давно ушедшей юности, покачала головой, пробормотала «дадвету кабаба» и сложила лапы на груди.
– Сегодня Джидада в разгаре сейсмических сдвигов, о драгоценные самки. Аллилуйя! – сказал пророк.
– Аминь!!!
– И этими сдвигами Господь нам показывает, как показал на примере Евы в Эдемском саду, как вновь показал на примере Далилы и волос Самсона, и затем вновь показал на примере жены Лота, и вновь показал на примере козней Аэндорской волшебницы, как вновь показал на примере порочной царицы Иезавели, как решил вновь показать нам здесь, в нашей собственной Джидаде с «–да» и еще одним «–да», пагубность, коварство, опасность безумной безбожной самки, предоставленной самой себе. Аминь! – пропел пророк.
– Аллилуйя!!! – взревело Воинство, толукути «аллилуйя» с перевесом баритонов, басов и теноров, поскольку самки уже затихли так, будто их самих обратили в несчастные соляные столпы.
– Да, и, если по какой-то причине вы не понимаете, если почему-то не можете истолковать Божьи откровения, обратитесь к своему соседу и спросите: «Ответь мне, о драгоценный Воин, где сегодня Отец Народа? И почему он больше не сидит там, где ему велел сидеть Господь?!» – Пророк метался по сцене, расстегивая пиджак. Заревели под овации баритоны, басы и теноры.
– Да-а-а-а-а-а-а-а! Самка, не знавшая своего места; самка, не знавшая рамок; самка, не знавшая сдержанности, скромности и стыда; необузданная самка; самка, не понимавшая, почему Бог создал сперва самца и почему она создана последней, да не просто создана последней, а создана лишь из ребра, а не важной части тела; самка, не внявшая слову Божьему, когда Он собственными устами велел самкам не править. Эта самка, бредрен[50], – одна-единственная причина, почему Отец Народа – благослови Господь его сердце, которое, как знают знающие, пеклось о нас, пока в его жизнь не явилась ангелом тьмы самка, чтобы погасить свет его славы и сбить его со стези к судьбе, – да-а-а-а-а-а-а, этот вид, эта разновидность, эта порода самки и есть одна-единственная причина, почему Отца Народа больше нет в Центре Власти, как предназначал Господь. Аллилуйя!
Двое псов перед подругами развернулись, как по команде, толукути вывалив длинные языки. Они пронзили Герцогиню Лозикейи жесткими взглядами, ясно говорившими: «Имеющий уши да услышит». И, донеся мысль без единого слова, ловко развернулись обратно. Теперь самцы встали на дыбы, и колотили в грудь, и ревели, и басили, и гремели, и встаптывали землю в грязь. А снова сев, когда их утихомирил пророк, сели они уже с видом надменных жирафьих цариц, толукути с самыми прямыми спинами, широко расставленными ногами, головами, вознесенными к небесам Бога, уверенные, что не запятнаны безграничным позором Евы и ее ничтожного рода.
– Дадвету кабаба! Матерь Божья, скажи, что этот блали[51] хряк не стоит под жарким солнцем и не говорит, будто джидадский переворот случился из-за несчастного дитяти Чудо! Неужто он не знает, что диктатуры, как пожирающее само себя чудовище, всегда кончаются переворотами? – воскликнула в изумлении Герцогиня.
При этих словах загривки псов тут же ощетинились, но теперь они не развернулись. Не отреагировала и Матерь Божья – с тем же успехом Герцогиня могла обращаться к камню, ведь ее подруга пока барахталась в глубокой реке стыда за грехи ее библейских матерей и сестер. Куда кошка ни повернись, куда ни упади ее взгляд, все самки так же повесили головы, да, толукути укрощенные, маленькие, съеженные, жалкие изюминки на солнце в сравнении с самцами, едва не взлетевшими со своих мест.
– Слушайте меня! Аллилуйя! – воскликнул пророк.
– Аминь!!!