деньги именем мошеннической дорожной полиции Джидады.
И, вспомнив об этом, животные взглянули на мысль о Джидаде без коррупции новыми глазами, потому что если коррупцию на дорогах не просто убрали, а убрали в мгновение ока, то почему бы Новому Устроению точно так же не убрать ее везде, если, видимо, известно, где она есть и как ее убирать?
– Мало того, собратья-джидадцы. И вы, и я знаем, что дорожные посты – еще цветочки. А что ягодки? Именно так, назовите их как есть; сами знаете, что вам не терпится назвать ягодки. Я подскажу: мы убрали эти самые конкретные ягодки, как и коррупцию, когда никто не верил, что это можно убрать, потому что оно повелевало солнцем. Ничего не напоминает? Ни о чем не говорит? – спросил Туви. Шарф Народа объявил об изменившемся, оптимистичном настроении – и, конечно же, не ошибался.
Пришедшие не выдержали. Слова Спасителя мигом вернули их в тот незабываемый, в тот золотой день, когда изменилось все, когда, хотя уже никто не ждал, с величием радуги поднялась Новая Джидада. Теперь, оживленные воспоминанием о дне недавнего освобождения, животные плясали, топтали землю, пока та не задрожала. Они мычали, мяукали, блеяли, ревели, крякали, вопили, блеяли, ржали, хрюкали, квохтали, кричали, гоготали.
И Тувий наблюдал за бурной массой меха и перьев в цветистой символике Партии Власти и тонул в радости при виде своего лица на груди, спинах и головах сторонников, толукути на великолепных титьках самок, на их чувственных бедрах, спинах и животах. Это была испытанная временем традиция, в особенности распространенная по всему великому Африканскому континенту Отцами Народов, которые умели править, которые понимали, как надо править: толукути это когда лицо вожака – на телах животных и во время митингов, и в повседневной жизни; это когда животные в целом голосуют согласно тому, чье лицо носят на одежде, согласно тому, название и расцветка какой партии на мешках с удобрениями, маисом, картошкой, на пачках сахара и прочих товарах, раздававшихся перед выборами.
– Мои дорогие джидадцы. Я рад, что освежил вам память. Надеюсь, вы полностью убедились, что мы обязательно избавимся от коррупции. Как я уже сказал, мы объявляем ей войну. Если мы победили на такой гигантской и кровопролитной войне, как Освободительная, что при Новом Устроении помешает победить на этой малюсенькой войнушке и, соответственно освободить Джидаду вновь? – спросил Туви.
Поверившие животные согласились с новым президентом всем сердцем и нутром. А если, как сказал Спаситель, Джидада действительно победит в войне с коррупцией – ну чего тогда они вообще не смогут, чего не добьются с этим Новым Устроением? Тогда возможно все. Процветание. Равенство. Достоинство. Справедливость. Свобода. Все, за что они боролись, о чем молились, к чему стремились, по чему плакали, тосковали, ради чего их друзья и родные уходили за границу, а иногда даже и умирали, – именно так, толукути слава так возможна.
Вот только Новое Устроение не получится без денег Запада. Даже с несказанными природными богатствами, даже находясь в числе богатейших стран богатого Африканского континента Джидада с «–да» и еще одним «–да» оставалась не лучше попрошайки, жалкой нищей, с трудом встающей на дрожащие ноги, толукути нуждающейся в милостыне тех самых стран, что прежде и все еще угнетали ее и ей подобных. И потому Тувий сделал то, что делали и делают многие Отцы Народов континента, – отправился попрошайничать у Запада.
Но со стороны, глядя на него в поездках, вы бы ни за что не подумали, что он президент-попрошайка. Спаситель Народа клянчил со вкусом. И ничто не говорило о вкусе так, как дорогой личный самолет и обширная свита животных, которых хватило бы на две футбольные команды для целого матча. Ничто не говорило о вкусе так, как вечно находиться в перелетах, так что знающие скажут, что новый президент Джидады чаще бывал в воздухе, чем на земле, а действительно-действительно знающие – что однажды он сказал – толукути его точные слова, – будто, если Господь правит всей долбаной вселенной с воздуха, почему бы и ему время от времени не править с воздуха страной площадью в каких-то 390 767 квадратных километров.
Спаситель посещал саммиты, конференции, собрания, форумы и прочие подобные мероприятия с уверенностью медоеда, знающего, что на часах Джидады – время Нового Устроения, в страну пришли перемены, а принес их он; у Запада нет ни единой причины его не поддержать. В этих поездках за милостыней Туви, вооруженный знанием, что слова – это сила, с Шарфом Народа на шее, изливал душу.
– Джидада открыта для бизнеса, как промежность самки, – говорил он.
– Тому, кто не возьмет из некогда прославленной корзины Африки, придется ковыряться в бесплодной пустыне, когда возьмут все остальные, – говорил он.
– Инвестор, который не инвестирует в Джидаду, как ваза без цветов, – говорил он.
– Джидада сейчас как арахис: приходи и расколи – найдешь внутри новые возможности, – говорил он.
– У дверей Джидады очереди нет, так чего ждать? – говорил он.
– Джидада как рука, а еще ни одна рука на всем божьем свете не помыла сама себя, – говорил он.
Между тем дома джидадцы высматривали на небесах страны частные самолеты, стоившие побольше ремонта нескольких дорог, отправляли некоторых детей в школу, покупали лекарства для обветшавших больниц, выкручивались с дефицитом топлива. Считали, сколько раз Спаситель возвращался, только чтобы улетать вновь и вновь, вновь и вновь туда-сюда, вновь и вновь с чемоданом «завтраков» от Запада. Они терпеливо ждали, потому что знали: кто ждет, тот всегда обретет, – и к тому же правление Старого Коня в особенности обучило искусству ожидания. Толукути в нем они были исключительны, великолепны.
Вернувшаяся
Те, кто видит тощую козу в длинном белом платье-тунике, с черной спортивной сумкой на спине, везущую несоразмерный прочный фиолетовый чемодан по самой долгой дороге без названия, бросают все дела и пристально следят за ней, словно с самого начала знали, что она явится, и ждали много дней. Они уже узнали – потому что стали в этом экспертами – характерную походку только что вернувшегося изгнанника, словно коза напоминала земле, что уже ходила по ней прежде, да, толукути дитя этой земли, а не чужачка. Узнали по походке, по осанке, и вот еще что: от чего бы ни ушла за границу эта вернувшаяся, причины были мучительные, тяжелее ее багажа.
Но, даже став экспертами по вернувшимся, жители Лозикейи все равно не могут знать всего. К примеру, они не представляют, внимательно провожая взглядом размеренные шаги козочки, что, приземлившись в джидадском региональном аэропорту всего пару часов назад, сначала она не понимала, как ходить по той самой земле, на которую зареклась не ступать, как дышать воздухом, от которого она некогда отреклась, ведь вернуться – это одно, а прибыть – совсем другое. Что, выйдя из здания аэропорта, она стояла в тени сирени рядом с местом, где когда-то находился памятник Старого Коня, и рыдала.
Они не представляют, что так она и стояла, пока не опустел аэропорт и не показалось, что осталась она одна, словно последний одинокий, выживший после конца света; да, толукути стояла под сиренью, которой не видела много лет, потому что на чужбине, где она нашла прибежище, не растет сирень – это дерево с желтыми несъедобными плодами размером с шарики для детской игры, пахучими на ошеломительном солнце, дерево с раскидистыми ветками, на которых корчатся целые страны муравьев и которые тянутся к Божьему лику; да, толукути осталась, стояла с багажом и рыдала; и наконец работница аэропорта узнала в трагической позе козочки, в ее мучительных рыданиях особый плач вернувшейся, сломленной так, как умеет ломать только ее страна, подошла и аккуратно, аккуратно, толукути очень-очень аккуратно, словно обезвреживала бомбу, взяла у нее чемодан за ручку и поставила на красную почву, а потом взяла рюкзак и поставила рядом, а потом аккуратно, снова аккуратно, до того аккуратно, что козочка почти и не почувствовала, взяла ее в объятия и держала, пока не иссяк ее поток возвращения.
И теперь, всего каких-то пару часов спустя, вернувшаяся пробирается по ухабистой дороге без названия и чувствует на себе оценивающие взгляды животных с улиц, со дворов, из-за занавесок, из стоящих машин, из-под зонтиков, из-за углов. Она думает, не лучше ли было просто взять такси, – не взяла, потому что не торопилась в тауншип Лозикейи, где она выросла, где все еще проживала ее мать и который был ее тезкой, потому что Лозикейи – второе имя козы: толукути и козу, и тауншип назвали в честь царицы ндебеле из юго-западной Джидады доколониальных времен. И ты правильно поступила, давно пропавшая дочь Симисо Кумало, ведь за время поездки на общественном транспорте ты действительно успела подготовиться, собраться с силами, потому что даже после стольких недель, даже после долгого перелета ты так и не поняла, как заговорить с матерью, с которой не виделась – не то что не разговаривала – целых десять лет.
К ее облегчению, ей дают дойти спокойно, ведь, правильно рассуждает она, ее не было так давно, что ее мало кто узнал бы с ходу. Но сам тауншип отказывается наблюдать за ее возвращением со стороны. Лозикейи распрямляется в полный рост, накидывает на широкие плечи самую дерзкую шаль, чтобы и эта вернувшаяся разглядела ее во всей красе, если вдруг позабыла в изгнании, порой крадущем память ее детей. И Лозикейи хлещет такой звуковой волной, что у козы гудит голова: толукути музыка наперебой из ревущих радио и динамиков; шум голосов нарастает, опадает, угасает и нарастает вновь; машины заикаются, ревут, рокочут и взбивают пыль; вопли и кричалки играющих детей окрашивают воздух цветом их несдержанной радости; вот игривый возглас довольной взрослой самки; торговцы воспевают свои товары; низко летящий над головой самолет; от изгородей – нестройный оркестр цикад, пчел, сверчков, саранчи и кузнечиков, птичья песнь. Затем Лозикейи поправляет шаль, и воздух тяжелеет от ароматов готовящихся обедов; порой веет травами и сигаретами; затем – запах зрелой гуавы, персиков, благоухание гардений, резкая вонь горящего мусора, густой выхлоп закашлявшейся машины. И конечно, Лозикейи в жизни не упустит шанса выставить напоказ своих расцветающих дочерей: они дефилируют под солнцем в распускающейся славе молодости, с прямыми спинами, на задних ногах, их краса – призыв к молитве для разнообразных почитателей, разбросанных по всему городу в ожидании столь могучего великолепия, что оно не забывается весь день и потом изводит во сне, да, толукути оставляет во рту до того опустошительное послевкусие, что они просыпаются не в себе, совершенно пропащие. Затем – более непредсказуемые тела торговцев, сидящих по углам с товарами; покупателей – приходящих и уходящих, приходящих и уходящих; стройные тельца детей, которые гоняют мячи, пускают змеев, катаются на велосипедах и играют во все подряд на огромной площадке под названием улица. И козочка, видя Лозикейи так, как тот хочет себя показать, петляет с чемоданом по сутолоке, через умопомрачительную жару, которая местами р