и переполняла чехарда визжащих самочек, слетавшихся к нему, чтобы хотя бы прикоснуться, толукути умереть за него любой смертью.
Он нежился в воспоминаниях, как тут увидел, что девочки уходят, толукути вышагивают, как, должно быть, Иисус прошел по Галилейскому морю, зная, что вода подвластна его отцу. Он последовал за ними к большой табличке объявлений, целиком завешанной плакатами его противника и узурпатора. Он смотрел, как девочки по очереди позируют перед табличкой и снимаются на телефоны. По воздуху разносились подшучивания, смех и радостные вопли, их голоса сливались в ярком нестройном попурри.
– А я слыхала, в Джидадском университете от Спасителя залетела еще одна!
– Ага, я тоже слыхала, видела ее фотки в «Вотсапе» и «Твиттере». Она же страшная!
– А я слыхала, у Спасителя подружки во всех джидадских университетах!
– А я слыхала, в его свите всегда есть самки!
– А я слыхала, у него, типа, больше двух десятков незаконных детей!
– Зато член у него наверняка сморщенный!
– Лол, ты сказала «член»!
– Хрен!
– Конец!
– Прибор!
– Бревно!
– Фаллос!
– Шланг!
– Делатель детей!
– Распространитель СПИДа!
– Одноглазый монстр!
– Старая сморщенная ящерица нового старого Отца Народа!
Девчонки хохотали, дергали друг друга за хвосты и снова хохотали. Толукути оседлали воображаемых любовников и неприлично двигали своими текучими бедрами, неприлично танцевали с наигранными стонами. Отец Народа, не ожидавший такого от детей, отвернулся в отвращении, в стыде, думая: «Но что это за школа такая? Кто учит молодежь такой гадости? И где их учителя? Директор?»
Он остановился у первого же класса с признаками жизни. Оставленные без присмотра ученики не обратили внимания, даже когда Отец Народа, пораженный бардаком, громко прочистил горло. Молодежь шумела, даже когда он грохнул копытом по парте и сказал: «Тихо! Тихо! Я приказываю немедленно затихнуть!» Толукути продолжался шум. Продолжалось безумие. На парте в углу стоял котенок без рубашки и распевал неприличную песенку в ручку, будто в микрофон, под аккомпанемент ягненка, колотившего по перевернутой урне. Вокруг них скакали и извивались веселые школьники, а другие достали телефоны, видимо снимая неразбериху. Ученики сидели на партах и болтали ногами. Ученики трепались, собравшись кружками. Ученики свайпали, уткнувшись в гаджеты. Ученики прихорашивались. Ученики делали что угодно, только не учились.
Отец Народа стоял и осмыслял мешанину поломанной мебели. Выбитые окна. Обшарпанные и шелушащиеся доски. Засыпанный бумажками пол. Банду ящериц, таскавших куда-то мел через окно. Граффити на стенах. Узнаваемый аромат марихуаны. Ряд огромных муравьев, возводящих амбициозный муравейник прямо посреди класса. Три ящерицы предались блуду на страницах раскрытой книги. Когда-то Отец Народа был учителем, да, толукути до вступления в Освободительную войну он был педагогом, нес свет в темные убогие головушки молодежи, делал из них хороших животных, хороших граждан и будущее нации – и потому знал, как выглядит и должна выглядеть школа, как выглядят и должны выглядеть ученики. Джидадская старшая школа выглядела как дурдом, а ученики – не как ученики, а как шуты, простофили, дикие звери.
Наконец гусенок с головой размером с гальку оторвалась от рваного учебника и спросила: «Добрый день, вы пришли нас учить?» – и, забыв, как и зачем он попал в школу и вошел в кабинет, Отец Народа сказал:
– Но где же ваш учитель?
– Учителя снова бастуют, – ответила гусенок.
– Почему же учителя снова бастуют? – спросил Отец Народа.
Гусенок зашлась от смеха, словно услышала самый смешной вопрос в истории смешных вопросов, но тут же опомнилась. Отец Народа снова постучал по парте, призывая к порядку, но, разумеется, тщетно. И гусенок, увидев, что это животное совершенно непривычно к беспорядку и уж тем более к непослушанию, сжалилась, взлетела на балку и завопила:
– Йей! А ну заткнулись на хер, тут новый учитель, что ли, пришел!
Когда она слетела обратно, все школьники до единого вернулись на места и сидели смирно.
Толукути тишина опустилась так внезапно, что сначала Отец Народа растерялся. А пока он собирался с мыслями, красивый и самодовольный козленок в роскошной черной куртке расправил плечи и гаркнул с галерки:
– Ну и зачем пришел, чему учить будешь, старичина?
– Судя по увиденному, мне видится, что состояние нашего образования плачевно, – начал Отец Народа. Молодежь завыла от смеха. – Думаете, я шучу? Вас не волнует ваше будущее? – недоумевал бывший президент и бывший учитель.
– Наше будущее разграбил и разорил низложенный тиран, когда мы были еще в животиках у мам, старичина, и если ты не пришел нас учить, как заработать быстро и много, чтобы свалить подальше от этого режима, то я пошел отсюда. – Наглый козлик встал со стула. – Эй, народ, я двинул на улицу Р. Г. Мугабе – слыхал, там можно подработать у обменников, кто со мной? – спросил он сверстников.
Остальные дети ответили радостными воплями, и козленок, видимо ободренный их вниманием, прошелся по классу, распевая:
– Что принес, брат? Что принесла, сестра? Что принес, земляк? Что принесли, Ваше Превосходительство, сэр? Что принесло, Новое Устроение?
Овации становились все громче и грозили сорвать прогнившую крышу. Затем козленок галопом поскакал к двери и скрылся, распевая свой гимн «Что принесли?». А его одноклассники, чтобы не отставать, поднялись, как солдаты в бой, и помчались, вопя, распевая, хохоча – толукути шуты, простофили, дикие звери вырвались из дверей, из ворот и скрылись по ухабистой дороге.
Встреча привела Отца Народа в такое уныние, что он, разнервничавшись, с трудом видел дорогу перед собой, и, видимо, почувствовав это, процессию возглавили бабочки. Он следовал за ними ленивыми шагами, а за его спиной – товарищи. Они прошли с мрачностью похоронной процессии по дороге, отделявшей школу от тауншипа, мимо животных, вырезавших надгробия под сухими акациями, мимо гор невывезенного мусора, мимо новых застроек, где малыши скакали над ручьями помоев, мимо ряда продуктовых, мимо стоянки такси.
Толукути Отец Народа не замечал ничего вокруг; его мысли переполнялись жуткими образами мерзких учеников – наверняка отпрысков тех самых мерзких животных на тротуарах города, и они, очевидно, вырастут и породят собственных мерзких детенышей, и порочный круг будет длиться и длиться. Но как такая школа вообще могла возникнуть в Джидаде? И сколько еще есть таких же, с такими же мерзкими детенышами? И чем это обернется для будущего нации? И знают ли мерзкие школьники, как тяжело он и Освободители воевали за то самое образование, на которое они теперь ссут? Что джидадское образование должно быть сияющим маяком всего Африканского континента?
Из горьких мыслей Отца Народа вырвали рельсы. Они сбегались, разбегались и тянулись прочь от станции, уже заброшенной, сколько видел глаз, да, толукути шли вперед – но не в будущее, а в прошлое. Теперь Отцу Народа казалось, что уже очень и очень давно было время, когда в разгар Освободительной войны Освободители нападали небольшими скоординированными отрядами на эту самую железную дорогу и многие такие же по всей стране: взрывали товарняки, нарушали расписание, часто прекращали движение на многие дни, чтобы обескровить деспотический колониальный режим. И казалось, еще раньше было время, когда их предков насильно выселяли с этой самой земли, освобождая место для вторгнувшихся колонистов. И не просто выселяли – приходилось терпеть насилие и унижение в виде принудительного труда, дешевого труда, да, толукути их заставляли строить те самые железные дороги, из-за которых их и выселяли с земли – земли, что их еще не рожденное потомство будет отвоевывать обратно через десятки, десятки и десятки лет.
Но при этом казалось, будто только вчера освобожденная Джидада процветала благодаря железным дорогам. Поезда съезжались со всей страны. Везли уголь. Асбест. Золото. Железную руду. Платину. Цемент. Удобрения. Одежду. Хлопок. Шли поезда с табаком. Пшеницей. Кофе. Сахарным тростником. Маисом. Арахисом. Поезда в Ботсвану. Южную Африку. Демократическую Республику Конго. Замбию. Анголу. Мозамбик. Да, толукути поезда везли дары Джидады с «–да» и еще одним «–да», Джидады – житницы Африки, Джидады – бездонной сокровищницы природных богатств.
Стоя на рельсах, толукути Отец Народа слышал лязг поездов – неистовую вибрацию земли. Рвут воздух истошные свистки. Самодовольно шипит прямо в лик Господа пар, и всюду разносится «чух-чух-чух» железного зверя. Восторженный звук вознес Отца Народа, преисполнил такой радостью, что он перешел на рысцу, а потом и на галоп – толукути он стал несущимся поездом. «Что принес, брат?» – пел он, топоча копытами землю. «Я принес вам платину, железную руду и уголь», – пел он. «Что принесла, бабушка?» – пел он. «Я принесла вам сахар, хлопок и табак», – пел он. «Что принесла, тетушка?» – пел он. «Я принесла вам пшеницу, маис и картошку из житницы Африки», – пел он. «Что принес, товарищ?» – пел он. «Я принес вам настоящие джидадские деньги!» – пел он и мчался стрелой на ветру, молнией через поле вперед – толукути не в будущее, но в прошлую славу Джидады.
Разбудил его гимн товарищей и бабочек. Кости ныли от забега. Он огляделся и с трудом поднялся на ноги. Вокруг все было красно, как бабочки, как кровь: толукути красные деревья, красная трава, красные цветы, красная почва, красные камни, даже небо побагровело. Многое Отец Народа повидал за долгую насыщенную жизнь, но такое – впервые. А раз картина почему-то казалась сколь потрясающей, столь и абсурдной, он не смог удержаться от смеха. И вот уже смеялся, на время позабыв о боли в старых суставах, как тут увидел, что первые бабочки входят в землю. Слева от него росло большое красное дерево с плоскими широкими листьями и круглыми плодами. Под деревом высился красный муравейник, и с места, где лежал Старый Конь, казалось, что муравейник открыт сверху и как раз в него входят колонны бабочек, рой за роем, за роем, все до последней.