Его напугал внезапный дождь. Его прабабушка умела вызывать дожди, и он узнавал их так же, как другие животные узнают, кто пришел, по одному цокоту копыт, – он знал, что это за дождь. Гукурахунди – да, толукути ранний дождь, смывающий весь сор перед весенними ливнями. Только этот был кровавым, как и все остальное. Отец Народа поднялся и направился в поисках укрытия к дереву со странными плодами, но, к своему удивлению, обнаружил, что, несмотря на густую листву, под ним хлещет точно так же. Других укрытий не было. Потом он увидел, что муравейник разверзся и в него начали уходить мертвые товарищи. Он последовал за ними.
К его удивлению, мир внизу, как и мир наверху, оказался простором с деревьями, травой, цветами, камнями и горами. Бабочки и мертвые товарищи пропали из виду. Толукути его встретила тишина, как внутри пули. Он озирался, пытался сориентироваться, как тут, к своей тревоге, обнаружил, что его окружают окровавленные тела, да, толукути израненные тела, изувеченные тела, порубленные тела. Обугленные тела, побитые тела, изнасилованные тела, кровоточащие тела. Он видел тела беременных самок с разрезанными животами и свисающими эмбрионами. В открытых массовых могилах видел расстрелянные тела. И всюду – кровь, ручьи и ручьи крови. Горячий воздух разил гниющей плотью, звенел от ужаснейших просьб о помощи. Он слышал крики и завывания чистого ужаса, слышал отчаянные молитвы. Шум собрался в такую сокрушительную бурю звука, что, казалось, голова сейчас лопнет.
Отвратительному шуму положил конец оружейный залп. Отец Народа развернулся и прислушался со всем вниманием, со стучащим сердцем. Услышал новые выстрелы, а за ними – неустанный лай псов. А потом примчались своры Защитников в красных беретах, встали в строй, отдали ему честь. Он узнал Пятую бригаду – особое формирование Защитников – и тут же расслабился. Эти псы были сплошь кровь – толукути кровь на форме, кровь на сапогах, кровь на мордах, кровь на клыках, кровь на оружии. Красноглазый командир произвел церемониальный выстрел, и его войска устроили оргию песни и танца: «Май ва Дикондо! Май ва Дикондо! Май ва Дикондо! Май ва Дикондо! Май ва Дикондо! Май ва Ди… Дикондо Ди-и-и-и-и-и-и…» Да, толукути Защитники Революции и Отец Народа плясали, скакали, завывали и визжали в победоносном ликовании, плясали, даже когда полились потоки кровавого дождя, плясали, даже когда вокруг поднялась полноводная красная река, толукути принося все больше тел, тел и тел.
Очнулся он на земле, снова в мире наверху, но по-прежнему в окружении красноты, страшной тишины внутри пули. Почувствовал, что весь промок до нитки, и обнаружил, что залит кровью. Вскочил с устрашающим воплем на ноги, увидев, что вокруг него мертвые лопочущие младенцы.
– Что вам от меня надо? Возвращайтесь, откуда явились, – сказал он, торопливо уходя от малышей прочь.
Вокруг бесконечно тянулась красная земля – просторная, кровавая, кровавая, просторная. Отец Народа бежал рысцой, потом галопом, и страх наполнял его душу. Толукути младенцы взлетели и погнались за ним. Он мчался быстрее поезда – быстрее-быстрее-быстрее, быстрее-быстрее-быстрее, быстрее-быстрее-быстрее, быстрее-быстрее-быстрее, – но кровавая земля только ширилась и продолжала шириться, и казалось Отцу Народа, что он бежит в самое страшное сердце красноты.
Прошлое, настоящее, будущее, прошлое
Только начав свои долгие прогулки – всяко лучше, чем сидеть дома, зная, что мать где-то там, чувствуя, что мать где-то там из-за нее, – Судьба выходит спозаранку. В этот час на улице всегда запустение, не считая согнувшихся в три погибели самок, хлещущих дворы или фасады домов травяными метлами, потому что так уж безработные домохозяйки тауншипа доказывают свою женственность и завоевывают уважение: толукути ухоженностью дворов, блеском веранд и чистотой домов. Завидев козу, они приостанавливают танец метел, выпрямляются во весь рост и встречают ее ритуальными утренними приветствиями. Они не спрашивают, куда она идет, потому что это жестоко, – все-таки очевидно одинокое дитя Симисо со времен приезда не предлагало им абсолютно ничего, кроме тихого факта присутствия, столь молчаливого, что коза умудрилась избежать всех обычных для вернувшихся расспросов. Никто в тауншипе не мог бы сказать, что знает, почему она уехала так много лет назад, просто исчезла, и куда, и как там жила, поэтому даже лучшие сплетницы Лозикейи – толукути искусницы со столь могучими языками, что им ничего не стоит разговорить труп и вызнать тайны, какие он хотел унести в могилу, – в конце концов махнули рукой и оставили молчаливую козу в покое. Но соседи таки гадают, по-прежнему стоя с травяными метлами у пыльных ног, провожая ее взглядом, пока не исчезнет, долго ли еще продлятся эти прогулки; гадают, не связаны ли они с безумием матери, ведь разве не говорят, что порой безумие – в крови?
В остальном в тауншипе примечательных новостей нет, поэтому вернувшиеся, на сколько бы ни уезжали, более-менее гарантированно найдут район, каким его оставили. Но теперь Лозикейи разряжен в красочные плакаты и флаеры скорых выборов. Яркие лица кандидатов в президенты: Спасителя Народа и лидера Оппозиции, Благоволения Беты – улыбаются, ухмыляются и созерцают тауншип со стен торгового центра, заброшенной автобусной остановки, клиники, жилищной конторы, со стволов больших деревьев, с церкви и школьных заборов, с камней. Да, толукути слоганы и послания знаменитых кандидатов уговаривают избирателей, как только могут: «Лишь Спаситель спасет Джидаду!», «Лишь молодая кровь и новые идеи приведут Джидаду к славе!», «Тувия Радость Шашу – в президенты!», «Благоволение Бету – в президенты!», «Партию Власти – в Центр Власти!» «Голосуй за Оппозицию ради настоящих перемен!», «Глас народа – глас Божий, голосуйте за Тувия Радость Шашу, Спасителя, СПАСИТЕЛЯ!», «Это голос за вашу жизнь, голосуйте с умом, голосуйте за Благоволение Бету!»
Лозикейи, как и вся страна, гудит от надежд и ожиданий из-за #свободныхчестныхидостоверныхвыборов. Куда ни глянь, все полно ощущением, что худшее уже осталось позади, земля обетованная не за горами. Толукути слишком знакомая предвыборная горячка ежедневно переполняет козочку гложущим беспокойством, напоминая о прошлом. Толукути прошлом. На самом деле частенько кажется, будто это прошлое и есть, словно Джидада откатилась на десять лет назад, во времена, когда было столько всего – и в том числе обещание столь живое, что Судьба, как и многие другие, целиком в него поверила, толукути потеряла голову.
А помнишь ли, Судьба, что это чувство было как сильный наркотик? Пьянящая возможность? Упрямая мечта о свободном будущем Джидады, которое не за горами? Она помнит, как же забыть. Как? Хоть процесс был далеко не свободным и честным, хоть всюду царило всяческое насилие, хоть Бог поставил Старого Коня править, править и еще раз править, несгибаемые джидадцы все же в рекордных количествах восстали против тирании Центра Власти и заполонили будки для голосования, толукути движимые надеждой большей, лучше запугиваний, угнетений, страха. Козочка помнит, как своими голосами граждане – и с ними она на своем первом голосовании – требовали перемен, призывали к Лучшей Джидаде, Новой Джидаде. И как в результате лидер Оппозиции зрелищно обошел Отца Народа[72].
Помнит она и эйфорию, и то, как та эйфория испарилась, словно моча на горячем песке, когда Старый Конь и Центр Власти во главе с Туви, тогда еще вице-президентом, просто отказались признать результаты. Толукути как вместо того, чтобы уступить, Центр Власти напустил Защитников защищать Революцию – не только на поле боя, но и на телах детей народа, на ее собственном теле. Она помнит, ее тело помнит. Толукути резкий ожог жгучего слезоточивого газа. Толукути избиение дубинками Защитников. Толукути топот сапог Защитников. Толукути щелчки хлыстов Защитников. Она помнит, ее тело всегда будет помнить, как страшно бороться за воздух. Толукути пытки, как сломилось тело, как боль залила его, будто вышедшая из берегов река.
Она помнит, что в конце той ужасной войны вожделенное будущее лежало сломленным, окровавленным. Она помнит, ее тело помнит. Да так, что, проходя старый рынок Салукази и двигаясь вдоль забора начальной школы Лозикейи, не видит, куда идет, – ведь теперь пробудились, теперь встали на дыбы ее мысли, галдящие в смятении, теперь вернулась знакомая тяжесть в сердце, теперь ее саваном окутала боль. «Эта страна, – думает она с горечью. – Эта страна! Эта страна!» Но тогда благоразумно ли было возвращаться, Судьба? В ту самую страну, что тебя сломила? Причем в пору, пронизанную всем, что напоминает тебе о прошлом? Или ты вернулась за Симисо?
Нет, она приехала не только за Симисо, хотя, учитывая ситуацию, все равно рада вернуться. И благоразумие тут ни при чем. Она просто вернулась, потому что страна, куда она сбежала, как и та, откуда она сбежала, не стала прибежищем.
Толукути после многих лет в изгнании, самовнушения, что в чужой земле и царский сын – никто, самовнушения, что и лев, голодая, ест траву, она таки обратилась носом к той самой стране, к которой повернулась спиной, куда поклялась никогда не ступать копытом. Унизительно ли, Судьба, возвращаться вот так, зная, что не вернулась бы никогда, если бы смогла жить в другом месте? «Неужели в этом все дело», – думает она, оглушенная – и не в первый раз – мыслью о том, что и правда вернулась в Джидаду, мыслью, что сбежала, только чтобы ее сплюнули обратно на эту землю.
Она идет через парк Ухуру, где раньше встречались молодые парочки Лозикейи ради пышной лужайки, роскошных деревьев, цветов всех красок и фотографов с громоздкими камерами, бравших по десять долларов за фотографию. Теперь, десять лет спустя, нет уже пышной лужайки, и нет уже красочных цветов, и нет уже парочек, и нет уже фотографов. В конце парка она недолго идет по гудронной дороге, проходит мимо жилищной конторы по соседству