Очереди двигаются. Мы двигаемся. И очереди двигаются. И мы двигаемся. Мы видим, как Слава, обычно продающий с тележки фрукты перед супермаркетом «СПАР», катит в начало очереди мать, которой трудно ходить. Мы прижимаемся к стенам, расступаемся, а Мать Славы, очевидно, не слышавшая правил о тишине, во весь голос рассказывает, как видела в Джидаде с «–да» и еще одним «–да» выборы за выборами, но еще ни одни не были такими мирными. Она говорит нам во весь голос, что приехала голосовать против тирании и что, подписав бюллетень, умрет спокойно, потому что ее дело будет сделано. Мы забываем правила о тишине и аплодируем ей так, будто это она – будущий президент, будто она уже победила. Мы аплодируем, пока они с сыном не исчезают в классе 5 «Б».
Когда они выходят через десять-пятнадцать минут, тележку уже толкает Мать Славы, а в ней сидит сам Слава. Она одновременно широко улыбается, качает головой, машет хвостом и смеется, а на ее лбу большая наклейка: «Я проголосовала». Мы снова хлопаем. И она, не в силах сдержаться, начинает хрюкать-плакать. Мы видим, как Слава поднимает ее на руки и опускает в тележку, будто она арбуз, что он продает перед «СПАРом» по пять долларов за штуку, и с извиняющейся улыбкой увозит. Мы смотрим, как из классов, проголосовав, парят другие восторженные избиратели. Среди них мы видим того дьявольского террориста и Защитника, командира Джамбанджу – видимо, вернулся с мытья золота в Мидлендсе, где, как говорят знающие, банды с мачете и незаконные шахтеры режут друг друга за песок. Сегодня террорист для разнообразия пришел не в гадкой униформе, в которой ходит каждый день и в любых обстоятельствах, в любую погоду.
Завидев командира Джамбанджу, очередь примолкает – это молчание гнева, молчание когда-то раненных животных, у кого при виде хищника пробуждаются и пульсируют шрамы. Мы кипим; будь гнев горючим, мы бы уже спалили этот избирательный участок – так мы ненавидим это чудовище, мучившее нас год за годом по указке Центра Власти. Мы стоим, бурля, клокоча, кровоточа, когда Динги выскакивает из очереди и сбивает с квадратной башки террориста шляпу.
– Да! Скоро мы выставим твоего начальника-диктатора, ты, гиений сын, так что засунь ее себе в вонючий зад! – бросает Динги Защитнику раньше, чем мы, с дрожащими от ярости усами, успеваем отреагировать.
Недолгий миг Динги выглядит страшным во гневе – не иначе как настоящий лев, готовый топтать и пожирать. Мы встаем на дыбы у стенки, смотрим на убийцу, гадая, что он сделает, – должно быть, впервые в истории с ним заговорили в таком тоне и дожили до конца фразы, и мы, если честно, в ужасе. Мы слышим, как сын Сатаны делает глубокий вдох, делает глубокий вдох, делает глубокий вдох, не сводя горящих глаз с Динги: уши торчком, хвост как палка. В остальном морда чудовища что пустая тарелка: ничего не выдает, что он сделает, но мы все равно представляем себе брызги крови. Затем, к нашему огромному-преогромному облегчению, он поднимает шляпу зубами, сует под мышку и выходит, словно вдруг вспомнил, что его где-то срочно ждут.
– Вот именно. Иди и не останавливайся, сволочь, нгоба[78] в это время завтра ты останешься без работы, – мы возвращаем Джидаду себе! – злорадствует Динги.
Чудовище замедляется. Мы не дышим, представляя, как он развернется и как Динги исчезнет. Затем к Динги подходит Пумлани и просит успокоиться, ему же хочется еще пожить. Но это только заводит маленького кота.
– С какой стати мне успокаиваться, вена[79], Пумлани, когда этот дикарь и его братия терроризируют нас всю нашу жалкую жизнь?! Не надо на меня так смотреть, сам знаешь, что это правда! Скажи, разве не этот грязный подлец и его свора забивали нас до смерти на выборах 2008 года, разве не из-за него на выборах 2013 года исчез Рожденный Свободным?! Скажи, как ты их убил, кровопийца, скажи, что сделал с его телом, чудовище! Скажи, что сделал с моим двоюродным братом, чтобы мы его хотя бы похоронили, чтобы его престарелая мать хотя бы умерла в покое! – визжит Динги уходящему Защитнику.
Мы не дышим, глядя, как пес идет мимо последних корпусов, мимо изгороди гибискуса, проходит по площадке с вяло свесившимся и выцветшим флагом Джидады, затем за ворота, мимо Сестер Исчезнувших, и скрывается из виду.
Молчание висит еще долго после ухода Защитника, долго после того, как успокоился Динги. Мы ненавидим Защитника за то, что он посмел показать свою морду и испортить нашу радость, ненавидим Динги за напоминание о том, что хочется оставить в прошлом. Плотины внутри грозят прорваться, но мы держимся. Мы держимся. Чтобы хотя бы сделать то, чего ждали всю ночь, чего ждали столько страшных лет. Этот момент мы не можем объяснить, потому что его так трудно описать. Мы доходим до конца очереди. Сотрудник говорит: «Следующий». Мы встаем на задние лапы, мы делаем вдох, мы входим. Сотрудник говорит: «Ваши документы, пожалуйста». Мы даем документы. Он проверяет, кивает. Показывает на будку, инструктирует. Мы входим. Мы наедине с будками. Снова грозят прорваться плотины внутри, и снова мы держимся. Держимся и, наконец, голосуем за перемены. Наконец, голосуем без страха – наконец, за Новую Джидаду.
В Лозикейи нас встречает ватага местных детенышей, которая несется, как ветер, и заливает улицы пронзительными криками ужаса. Мы обнимаем их трясущиеся тела, слушаем, как они рассказывают, что играли на поляне за жилищной конторой, как тут вышел крокодил. Услышав это, мы хохочем.
– Крокодил? Правда крокодил? – спрашиваем мы.
– Правда крокодил, – отвечают они.
– И что он делал? – спрашиваем мы.
– Крокодил пел, и смеялся, и плясал, и играл с шарфом, – говорят они.
– Неужто? И как выглядел шарф крокодила? – спрашиваем мы.
– Шарф крокодила выглядел точно так же, как шарф Спасителя Народа, – отвечают они.
– Хм, но в Лозикейи не водятся крокодилы, как вы поняли, что он крокодил? – спрашиваем мы.
– Потому что видели крокодила в «Гугле», – отвечают они.
– Хм-м, и какого размера он был? – спрашиваем мы.
– Размером с великана Голиафа, – отвечают они.
– И он вам что-нибудь сказал, этот крокодил? – спрашиваем мы, стараясь не помереть со смеху.
– Крокодил сказал: «Давайте поиграем в захват флага», – отвечают они.
– А вы что сказали? – спрашиваем мы.
– Мы сказали: «Мы не умеем играть в захват флага», – отвечают они.
– А он что сказал? – спрашиваем мы.
– Крокодил сказал: «Давайте играть в страны, я буду Джидадой с “–да” и еще одним “да”», – отвечают они.
– Правда? А вы ему что? – спрашиваем мы.
– Мы сказали: «Нет, ты крокодил, и ты нас съешь» – и потом бежали-бежали-бежали. Вы его теперь найдете и убьете? – спрашивают детеныши, трясясь от страха.
Мы хохочем. Говорим, что они пересмотрели «Ютьюб». В Лозикейи крокодилов нет, а если бы один и был и показал свою морду, мы бы его поймали и порвали в клочья всем тауншипом. Мы корчим рожи, и детеныши забывают про крокодила, смеются, смеются и наполняют Лозикейи золотой радостью.
В тот день мы узнаем, что самое трудное в #свободныхчестныхидостоверныхвыборах – ждать результатов. Время ползет со скоростью летаргической улитки. Мы проверяем «Вотсап», проверяем «Твиттер», проверяем «Фейсбук». Мы так напряжены, толукути не находим себе места, что не знаем, куда себя деть. Мы убираемся дома, где и так уже чисто, но надо же чем-то заняться. Мы стираем, сушим, гладим. Мы представляем себе, что хотим делать, кем хотим стать в Новой Джидаде, – уже не за горами, – пишем записки будущим себе. Проверяем «Вотсап», проверяем «Твиттер», проверяем «Фейсбук». Мы пишем друзьям и родственникам, а когда уже некому больше писать, пишем случайным незнакомцам. Проверяем «Вотсап», проверяем «Твиттер», проверяем «Фейсбук». Проверяем проверяем проверяем проверяем проверяем. Толукути проверяем. Мы считаем деревья, потом считаем листья на уже сосчитанных деревьях, потом считаем травинки. Проверяем «Вотсап», проверяем «Твиттер», проверяем «Фейсбук». Проверяем «Вотсап», проверяем «Твиттер», проверяем «Фейсбук». К ночи мы уже вне себя от волнения; спасает нас Золотой Масеко, пригласив в районной группе «Вотсапа» приходить к нему на ночное празднование выборов.
Мы собираемся во дворе художника с бутылками «Касл Лайта», «Замбези» и «Лайона» и говорим о будущей Джидаде, за которую проголосовали. Думаем, как ее встретим, как она на нас посмотрит, какой мы ее увидим. Думаем, чем в этот момент занят Туви, чует ли свой неизбежный рассвет. Представляем себе, как жует большими зубами шарф от волнения, спрашиваем друг друга, что так называемый Спаситель будет после рассвета делать с якобы волшебным шарфом, и умираем со смеху, воображая его смятение. Проверяем «Вотсап», проверяем «Твиттер», проверяем «Фейсбук». Думаем, как в этот момент будущий избранный президент – президент Благоволение Бета – готовится стать истинным президентом народа, знает ли, куда себя деть накануне грядущей славы Джидады. Толукути где-то на улице слышно, как ревет от досады бык; в ответ мяукают кошки, блеют овцы, крякают утки, вопят ослы, блеют козы, ржут лошади, хрюкают свиньи, квохчут курицы, кричат павлины, мычат коровы, гогочут гуси; краткий безумный миг Лозикейи гудит от изнурительного ожидания результатов.
Сразу после полуночи Сотша-Сотша издает самый измученный рев, толукути поднимая всех на задние ноги и вырывая из мечтаний о славе. Мы смотрим, как баран смотрит в телефон: туша трясется, морда перекошена, незнакомая, бешеная от осязаемого ужаса.
– Что случилось, Сотша, Тувий выигрывает? – кричит испуганный голос.
Во дворе Золотого Масеко становится тихо-тихо-претихо, все смотрят на Сотшу; нам хочется знать, что случилось, и не хочется. Отвечает он наконец только тем, что тащится прочь со двора, словно истощил все силы до капли: глаза пустые, хвост поджат. Мы расступаемся, провожаем его взглядами в ночь, не говоря ни слова.