Мы уже много раз слышали, как говорит Нкунземняма, но не помним, чтобы этот голос звучал, как израненный. Голос чистого горя. Мы слышим, как он говорит нам, что проделал с бабочками долгий путь из страны мертвых. Мы знаем, что Нкунземняма сам из этой страны, но бабочек до сих пор не видели и не слышали о них – и потому поднимаем глаза к дереву Неханды и уже не сводим взгляд. Мы слышим, как Нкунземняма говорит, что однажды бабочки тоже были животными, как мы, тоже ходили по Джидаде, как мы, пока их не вырезали всего через пару лет после Независимости Джидады. Когда мы это слышим, внутри все переворачивается и подскакивает к груди. Многие знают эту историю или знают о ней, но она слишком тяжела для уст – мы проглотили ее, чтобы она оставалась внутри, где мы храним то, для чего не хватает слов, с чем мы не можем встретиться.
Мы видим, как Симисо падает в объятия дочери, будто мешок маиса. Золотой Масеко и Мтокозиси помогают Судьбе отнести мать на край Эдема, чтобы отдышаться; некоторые истории сбивают животных с ног. Мы слышим от Нкунземнямы, что мертвые просят ответить, где справедливость спустя десятки и десятки лет. Мы потупляем очи, мы роняем головы. Мы слышим от Нкунземнямы, что мертвые просят ответить, что сталось с их убийцами спустя десятки и десятки лет. Мы с трудом сглатываем. Мы слышим от Нкунземнямы, что мертвые просят ответить, проводим ли мы церемонии, чтобы их умилостивить. Мы сглатываем и сглатываем. Мы слышим от Нкунземнямы, что мертвые просят ответить, что выжившие получат за свою боль, за свои утраты. Мы сглатываем, сглатываем. Мы слышим, как Нкунземняма приказывает поднять головы и отвечать за себя. Мы пытаемся, не можем, головы падают. Мы слышим, как Нкунземняма приказывает поднять головы и посмотреть на мертвых. Мы поднимаем головы, но ничего не видим за горячими слезами стыда.
Мы видим, как Нкунземняма с хриплым ревом вскакивает на ноги и взлетает – хвост словно копье в воздухе. Он кружится, кружится и кружится. Мы отшатываемся. Он ревет, ревет и ревет – и Лозикейи дрожит от его мучительного монотонного гнева. Мы ежимся. Барабанщики хлещут, терзают и колотят барабаны, бьют их до лая; мы видим, как Нкунземняма бросается на них, останавливается, едва не размазав одного. Мы ежимся. Гого Мойо читает хвалебные имена предков, и мы распеваем их вместе с ней. Услышав свои хвалебные имена, целую генеалогию до самых корней его клана, бык успокаивается. Мы видим, как он отступает: медленно-медленно-медленно-медленно-медленно; его рокот понижается до низкого гортанного ворчания. Мы видим, как он садится и раскачивается взад-вперед, взад-вперед, взад-вперед, хлеща по земле хвостом. Потом видим, как он замирает, буря иссякает. Мы выдыхаем.
Уходит Нкунземняма внезапно, быстро и не прощаясь. Мы бросаем взгляд на дерево Неханды – и бабочки тоже пропали. Барабанщики выбивают спокойный ритм, чтобы помочь Герцогине обрести дорогу домой из края духов. Мы видим, как медиум извивается и корчится, словно освобождается из страшной хватки. Мы видим, как сосредоточиваются ее бегающие глаза, словно она потеряна, словно проснулась не в той стране. Мы видим, как Герцогиня шатко встает на ноги, совершенно выжатая, словно только что спустилась с самой высокой горы. Она не обращает на нас внимания – возможно, вовсе не замечает ничего вокруг. Барабаны затихают, все тише-тише-тише-тише-тише, как биение крыльев бабочки. Мы видим, как Гого Мойо накрывает плечи Герцогини белой тканью и с ассистенткой уводит ее в дом. Мы стоим, провожая их взглядами, когда небо вдруг темнеет от самой большой стаи птиц, когда-либо пролетавшей над Лозикейи, и затем, не успеваем мы спросить себя, что это значит, нас заливает ужасный шум победной песни Нового Устроения, попугая Туви.
На улицах нас встретила горькая сенсация, которую мы уже знали, когда покидали Эдем. Вокруг весь тауншип Лозикейи кипит от невыносимого объявления о победе Тувия на выборах. Во всех углах возмущенные жители встают на дыбы, бьют в грудь, скрежещут зубами, топчут землю и ревут в небо. Даже малыши обнажают десны и завывают. Злятся даже тараканы, мухи, пауки, навозные жуки, ящерицы, комары и прочие существа, не имевшие отношения к выборам. А когда С’бангилизве запевает популярную протестную песню «Инто ойензайо, сияйизонда», мы вспыхиваем. Гнев выносит нас на главные дороги и бросает в центр города, взбивая и накапливая по пути разъяренные толпы, и, когда мы добираемся до города защищать наши голоса, мы уже бешеное, бурное море, что ревет, как и говорится в песне, о нашей ненависти к тому, что делает Туви, к тому, что всегда делал Центр Власти. Инто ‘йензайо, сияйизонда! Инто ‘йензайо, сияйизонда! Инто ‘йензайо, сияйизонда! Инто ‘йензайо, сияйизонда! Инто ‘йензайо, сияйизонда!
В городе мы встаем под раскидистой жакарандой, цветущей в любое время года. Ровно там же мы вставали в историческом марше после падения Старого Коня. На том же самом месте делали селфи с солдатами. Здесь, именно здесь мы мечтали о Новой Джидаде. И когда мы там встаем, раскидистая жакаранда – безо всякого ветра, без того, чтобы ее трясли, без очевидной причины – берет и сбрасывает все до единого красивые фиолетовые лепестки. И не успеваем мы спросить друг друга, правда ли видим то, что видим, как мы уже покрыты самыми что ни на есть мягкими цветами. Мы задерживаем дыхание, мы выдыхаем, мы встаем на дыбы. Мы легендарны в нашей ярости, мы роскошны в нашем гневе.
И все еще под раскидистой жакарандой, одетые теперь в фиолетовые цветы, мы пристально всматриваемся в Дом Джидады, где отчетливо видим на месте флага Джидады Шарф Нового Устроения. Еще мы отчетливо видим на месте старых, выцветших символов коня, Защитника и пистолета свеженамалеванные символы коня, Защитника и пистолета. Мы отчетливо видим большой портрет коня Тувия на месте большого портрета Старого Коня. И мы понимаем, что перемены, которые, верили мы, не за горами, перемены, на которые мы отчаянно надеялись, хотели видеть во всем, пока они не сделались для нас реальными, перемены, насчет которых предостерегали скептически настроенные джидадцы, в которых сомневались с самого переворота Сестры Исчезнувших и другие, – лишь иллюзия. И этого достаточно, чтобы Нотагаин бросил камень и сбил уродливый портрет Тувия на землю, как в прошлом году мы сбили портрет Старого Коня. Мы вопим, мы ревем, мы штурмуем.
У нас нет времени спросить друг друга, правда ли мы видим то, что правда видим, потому что нас вдруг окружают рои вооруженных Защитников Защитников Защитников. Время сворачивает, скачет назад. Мы запинаемся о свои надежды, шатаемся, падаем в красное прошлое, которое, понимаем мы, было рядом всегда, подстерегало, как крокодил. И не успеваем мы спросить себя, правда ли видим то, что видим, как на нас обрушивается война. Как в прошлые выборы, как в позапрошлые, как в выборы до того, да, толукути как было всегда. Уже знакомые бац-шмяк тяжелых дубинок по телу, выстрелы, крики. Паника, хаос, вонь защиты Революции, крики. Раненые, кровь на улицах, кровь в канавах, крики. Тела – одно, два, три, четыре, пять, шесть, семь – падают замертво, крики. Облака в небесах становятся цвета синяков. И воздух такой жаркий, такой густой от слезоточивого газа, что мы ничего не видим, не можем дышать.
Защита революции, 1983
Где-то без семи минут одиннадцать Симисо, обычно спящая в это время мирным сном дельфина, так ворочалась, что разбудила крепко спавшую рядом дочку. Обнаружив себя в изгнании между холодной цементной стенкой и беспокойной матерью, Судьба сначала мягко тычет Симисо в ребра. Когда это не помогает, упирается твердым копытом в стену и отталкивает старшую козу, но несильно – только чтобы сдвинуть на ее сторону. Когда и это не удается, Судьба придвигается к уху матери и шепчет:
– Мама. Мама.
И это без толку – ведь одно ухо глухое, о чем младшая козочка периодически забывает.
– Мам! – снова пробует Судьба. Теперь получается грубо, чего она, конечно, не хотела, и козочка наполняется чувством стыда. Все усилия бесполезны, она обреченно вздыхает и переворачивается на спину, лицом во тьму.
Однажды, когда Симисо вернулась, Судьба проснулась посреди ночи и обнаружила ее стоящей неподвижно в ногах кровати. Сначала удивилась, потом поняла, что так Симисо следит, чтобы дочь не пропала снова. Толукути лежа в одной постели, мать меньше тревожилась и могла уснуть, но в глубоком сне обязательно перебиралась со своей стороны, словно шанс дожить до утра целиком зависел от уменьшения расстояния между ней и дочерью.
Теперь Симисо упирается крупом в бок дочери, ерзает, ворочается и голосом, который Судьба никогда еще не слышала, говорит:
– А, а, но куда вы меня ведете, куда мы идем?
Судьба хотела снова ее разбудить. Порылась под подушкой и достала «Самсунг Гэлэкси S6 Эдж». Разбудила телефон и включила фонарик. Разглядывала сморщенную морду Симисо, скрученное в напряженный узел тело – и тут спящая коза заплакала. Толукути за все годы, сколько Судьба была дочерью Симисо, она ни разу не видела, чтобы та плакала, ни одной слезинки, а теперь видела у спящей матери целые ручьи; она не выдержала и заплакала сама.
– Что случилось, почему ты плачешь? – спрашивает Симисо, проснувшись.
– Ты рыдала во сне, – говорит Судьба, чувствуя заметное облегчение от пробуждения матери. Встает и включает свет.
– И что? Если видишь, как кто-то плачет, значит, и самой надо плакать, урайтеканда ндже?[82]
– Но что тебе снилось, мама? А то похоже на кошмар.
– Им-м, мне снился сон, как никакой другой, вена Судьба, – качает головой Симисо.
«О чем?» – спрашивает Судьба одними глазами.
– Дом. Мне снилось, что я в родной деревне. Булавайо.