новат, когда я проснусь в брюхе крокодила по имени История, пожирающего всех и говорящего за нас?»
Ты-то этого, конечно, не помнишь, но, когда твой дед писал, ты была рядом, повторяла за ним – калякала в своих блокнотах.
5. 18 апреля 1983 года
Как бы то ни было, в то утро я выскользнула спозаранку, как и каждый понедельник, на встречу с Кефасом Тшабангу. Кефас Тшабангу был моим любовником. Красавец-козел, который преподавал математику в средней школе Булавайо и жил на другом берегу Тули, где проводил выходные, а в понедельник приезжал на велосипеде к нам работать. Мы встречались всего пару месяцев, но уже знали, что хотим провести остаток жизни вместе. Как же мы любили друг друга, Судьба, – я и не думала, что бывает такая любовь. Он и его семья готовились официально поговорить с нашим отцом. Но до тех пор мы встречались втайне. По понедельникам Кефас уезжал из дома на заре, чтобы по пути на работу встретиться со мной. Наша ферма находилась на его маршруте, и обычно он проводил со мной три-четыре часа перед началом уроков. Я знала одну пещерку, где в нашем детстве играла в прятки ребятня, – принесла туда камышовую циновку и старые подушки, соорудила любовное гнездышко.
6. Толукути дерево рождает пепел
Не знаю, что в тот день на меня нашло. Потому что после нашей встречи я, как обычно, собиралась домой, чтобы вернуться раньше, чем кто-нибудь заметит мое отсутствие. Особенно мать. Твоя бабушка в течение всего времени, сколько я была беременна, звала меня зудохвосткой – и смирилась вроде бы, только увидев, как меня и тебя безоговорочно принял твой дедушка. Но не думаю, что смирилась ради меня, – больше ради отца. И себя. Чтобы сохранить мир в семье. И я видела: разочарование и стыд из-за меня так никуда и не делись. Она была известной проповедницей, уважаемой прихожанкой церкви Братства во Христе, известной тогда в округе – в нее ходили почти все, – и заседала в нескольких престижных комитетах. Поэтому моя ранняя беременность точно отразилась на ней скверно, заявляла всему миру, что она никудышная мать, мешала ходить в церковь с высоко поднятой головой. И даже после возвращения отца и после того, как наши отношения стали сносными, я всегда чувствовала ее осуждение, уже сгустившееся в презрение. Мне не надо было объяснять, что мать не простила обиды – из-за моей распущенности, из-за того, кем я выросла, несмотря на, как она говорила, ее пример, ее учение. Но все-таки на сей раз я хотела быть лучше.
7. «Дикондо»: толукути песнь ужаса
И потому можешь представить мой ужас, когда утром понедельника 18 апреля 1983 года я открыла глаза и обнаружила, что все еще лежу на полу любовного гнездышка за несколько минут до десяти утра – когда уже давно должна была приступить к делам, когда уже давно встала вся семья. Я задремала после ухода Кефаса – и проспала! Первым порывом было выплакать все глаза. От сожаления, от стыда. Но, конечно, сколько ни рыдай в той пещере, делать было нечего; оставалось просто собраться, пойти домой и встретиться с твоей бабушкой. И дедушкой – я знала, что, хоть он защищал меня от осуждения матери, теперь и он не порадуется моему поведению.
И вот я шла домой в полном унынии, стискивая маленький пакет с подарками Кефаса и репетируя, что скажу в свою защиту. Я находилась на полпути, шла вдоль забора у начальной школы Прогресса. Наверное, так бы и прошла, не заметив ничего необычного, если бы не странное пение – нестройное и, не знаю, какое-то неправильное. Чем больше я слушала, тем больше становилось ясно, что поют в панике, в ужасе. Судя по всему, ученики пытались – и с большим трудом – спеть песню на языке шона; я не понимала слов, но узнала ее, слышала по радио. Громче всего звучало повторявшееся слово «Дикондо». Если честно, я не знала никого в округе, кто бы хорошо знал шона, поэтому это показалось странным, тем более из-за страдания в голосах.
Я так удивилась, что целиком позабыла о собственной проблеме. Я подошла к забору, откуда было видно весь фасад школы. И вот тогда увидела Защитников, расхаживающих на задних лапах, в камуфляже и красных беретах. Они сгоняли оцепенелых учеников из классов на общую площадку. Оружие и черные сапоги поблескивали на солнце. Я слышала, как грубо лают приказы на шона. Уже скоро учеников собрали на площадке, где они теснились, как сардины. Затем я увидела, как Защитники собирают вторую группу – учителей и работников. Мое сердце уже ушло в пятки – у меня было ужасное, ужасное предчувствие. Вспомнила я и о том, что там наверняка и мой двоюродный брат Музомуле Кумало, – он проработал завучем пять лет. Учились там и его близняшки, Танданани и Нотандо.
Я увидела, как взрослых положили рядком, лицом вниз, на мощеную площадку перед флагштоком. Над ними на ветру неистово хлопал флаг Джидады. Новый лай приказов, вопли оцепенелых учеников. И тут, когда я гадала, что сейчас случится, Защитники набросились на учителей. На простертые тела обрушились сапоги, палки, приклады – обрушились градом, просто-таки градом.
Даже из своего укрытия я видела, как полетела кровь. Слышала визг и крики, мешавшиеся с истерикой учеников. Я не стала дожидаться окончания ужасного зрелища, бросилась поедать землю копытами – прямиком домой, уже не заботясь, что меня там ждет. Я бежала сломя голову, врезаясь в деревья и валуны, спотыкаясь о камни и корни, по дороге потеряв сумку с подарками от Кефаса, – до сих пор помню, даже представляю, что в ней было: небесно-голубое платье из креп-жоржета, белый лифчик, комплект из брюк и юбки, желтая банка «Американ Герл» среднего размера, зеркальце, бутылка пива «Блэк Бьюти», афрорасческа.
8. Убежище
Ферма моего дяди СаКетчвайо находилась рядом с нашей, и путь домой лежал мимо нее. Не знаю, как копыта занесли меня туда – может, я отчего-то решила, что до дома слишком далеко, и отчаянно искала убежище поближе, – могу только сказать, что ворвалась во двор, как речная вода, вопя, будто меня чуть не слопал леопард. Я увидела дядю под деревом маброси в центре двора, в его обычной синей спецовке и белой шляпе от солнца. Я побежала прямо к нему. Под деревом собралась вся семья. Если бы я подумала, сообразила бы по их виду, по тому, что никто не бросился мне навстречу при моем-то очевидном отчаянии, что случилось страшное. И все же, только остановившись у дерева, я почувствовала, что угодила в пасть крокодила.
9. Под маброси
Никто меня не приветствовал. Я быстро села рядом с двоюродной сестрой Сибонокуле и почувствовала, что ее всю трясет. Я имею в виду – трясет нешуточно. Она вся тряслась. Кто-то – кажется, моя тетя НаКетчвайо – тихо плакал. Собралась вся семья, я стала восьмой. Дядя СаКетчвайо вопросительно посмотрел на меня, нахмурился, взглянул на вторую спальню, где спорили лязгающими голосами Защитники в камуфляже и тех же самых красных беретах, что я видела в школе. При их виде у меня внутри все перевернулось и подскочило к груди. Морда дяди была жуткой маской смятения. Никогда в жизни не видела его таким – или любого другого самца: в наших глазах отцы всегда сильны, невозмутимы. Я и так испугалась, но теперь, увидев дядю таким, испугалась еще больше. А самое главное – пожалела, что вбежала в ворота не глядя, даже разозлилась на себя; почему я просто не отправилась домой, как собиралась? Зачем мне сюда? И тут вдруг Защитники оказались под деревом. Я боялась, меня заметят, поймут, что появилось лишнее тело.
10. «Д» – Диссиденты, «З» – Защитники
– Ладно, спрашиваем в последний раз. Где Диссиденты? – произнес здоровый Защитник, похожий на главного; может, их командир, ну или это я так решила по его поведению, по блестящим медалям, теснившимся на левой стороне груди.
– Мы не знаем, никогда не видели здесь никаких Диссидентов, сынок, – сказал дядя СаКетчвайо.
Он говорил дрожащим, тоненьким голосом – того гляди, рассыплется. Этого голоса я не знала. Меня поразила его хрупкость, незнакомость. В лицо дяди влетел черный сапог. Среди нас кто-то прочистил горло. Я увидела, как у дяди дрогнула челюсть. Он наклонился, сплюнул на землю два зуба и красную юшку.
– Это кто тут тебе сынок? Ты что, знаешь хвосты наших матерей? Был рядом, когда мы родились? Ты нас знаешь? – пролаял командир.
– Прошу прощения, – сказал дядя.
– Прошу прощения – кто? – гавкнул Защитник в темных очках.
– Прошу прощения, сэр, – сказал дядя.
Все зашлись от гогота.
– Раз уж ты не знаешь Диссидентов, где твой билет Джидадской партии? – спросил командир. Потом развернулся к нам: – Где ваши партбилеты Джидадской партии? У кого есть билет, встаньте и покажите.
Все молча остались сидеть. Наши зады немели на твердой земле; наши головы пекло солнце.
– А пока, пожалуй, проведу допрос с глазу на глаз, – сказал Защитник в очках. Он снял их и обошел нас по кругу, разглядывая, как фрукты на рыночном лотке: оценивал, отбирал, искал самый зрелый. Я слышала, как он вдыхает и выдыхает, вдыхает и выдыхает. От этого леденела кровь. Он остановился перед Сибо. Я увидела, как он стук-стук-стучит наконечником дубинки по ее груди.
– Ты – иди сюда, у меня к тебе вопросы, расскажешь про Диссидентов, – ухмыльнулся он с гнусной игривостью в голосе.
Его отряд завыл от смеха. Сибонокуле заплакала. Защитник схватил и потащил ее, хоть она брыкалась, рыдала и умоляла, на кухню. Тут моя тетя ударилась в истерические рыдания и прокричала имя дочери.
11. Все мы дети Божьи, по Его подобию
Помню, как тетя хваталась за заднюю ногу командира и умоляла: «Христом Богом прошу. Мы же все дети Божьи, прошу! Прошу!» Я помню ее пылкие молитвы. Один Защитник выстрелил в воздух – у меня чуть рога с головы не слетели. Тетя упала в обморок. Больше никто не дернулся.
– Так на чем я остановился? Ах да: если не состоишь в Партии Власти, тогда в какой состоишь, козел старый? – рявкнул командир.
И тут воздух рассек пронзительный душераздирающий крик. В нем так и слышалась боль. Страх. Печаль. Мольба. Отчаяние. Потом он затих. Но надломленный голос Сибонокуле остался звенеть у меня в ушах.