20. Последние штрихи
Мне рассказали, та же участь постигла многих наших соседей, в том числе семью твоего отца. Не знаю, для чего я оставалась, стояла в тех страшных развалинах. Почему не уходила с соседями. Мать Хлангабезы умоляла меня пойти с ними, отдохнуть. Она несла тебя на спине – кажется, ты спала. Меня пришли уговаривать ее старшие сыновья, Мандла и Дингане, и кто-то еще – пожилая самка, уж не помню кто. Но я просто не могла сдвинуться с места. Может, думала, моя семья еще появится. Не мертвая. Может, хотела, чтобы что-нибудь воспламенилось и я тоже сгорела, чтобы не пришлось терпеть жизнь. Не знаю, о чем я думала. Но мы вдруг оказались в свете фар. Приехали Гукурахунди и требовали ответить, зачем мы там стоим, не Диссидентов ли ждем. Я понятия не имела, кто они: те ли, кто убил мою семью, те ли, кто убил дядю СаКе и избивали нас, или какие-то новые.
Нам приказали лечь ничком. Я словно заново переживала кошмар. Меня жестоко избили – опять. Нас жестоко избили – избили-избили-избили. Сначала самкам приказали раздеться. Но когда я говорю «избили», на самом деле я не говорю ничего. Или все. Потому что ни одно слово не опишет, что с нами сделали в понедельник 18 апреля 1983 года в Булавайо, в Булавайо, в этой Джидаде, в руинах фермы моего отца. Столько лет, десятилетий спустя я все еще не могу найти слов, Судьба Лозикейи Кумало; рассказываю тебе сейчас и знаю, что рассказываю не так, что никогда не смогу рассказать так, правильно. Для этого нет слов – никогда не было и никогда не будет.
Вот как я перестала слышать одним ухом. Знаю, раньше я говорила, будто это от рождения, но вот что случилось на самом деле – теперь ты знаешь. В следующие дни, в следующие недели наши тела гнили. Наши раны никто не обработал – где искать медицинскую помощь, если всюду кишели Гукурахунди и мы боялись, что нас добьют? Ходили слухи, что они поджидали в больницах на случай, если мы появимся. И мы носили на телах колонии личинок, почешешься – и видно, как они корчатся. От нас так разило, что мы сами терпели с трудом. Мы месяцами спали на животе – так все болело. Мы загнивали. С моего зада отваливалась плоть – сперва одна ягодица, потом вторая. До сих пор на мне остались язвы, долины, овраги. Но зачем я рассказываю, когда знаю, что слова ничего не покажут?
Симисо отходит от кровати в середину комнаты. Одним текучим движением стягивает ночнушку через голову. На ней нет нижнего белья. Она поворачивается спиной, и ее дочь вскрикивает, зажимает рот при виде ужасных шрамов, суровых линий, борозд, сплетающихся и расплетающихся на длинной спине, при виде язв на крупе старшей козы. Судьба впервые видит тело матери голым как правда – все равно что смотрит в чистую воду, где отражается ее собственное тело. Позже, когда Судьба переосмыслит этот момент, ей будет казаться, что разделась не только Симисо, но и она.
Вот почему, вот как она ловит себя на том, что тоже снимает ночнушку. Потом встает напротив Симисо, не дрогнувшей при виде израненного тела ее дочери. И так оба козы стоят, рядом, лицом к лицу, как еще никогда не стояли раньше, стоят, словно только что родили друг друга, да, толукути их голые тела одинаковы не потому, что они самки, нет, не потому, что они мать и дочь и сделаны из одного теста, нет, но потому, что их тела носят шрамы от Защитников, словно Защитники, терзавшие Судьбу 5 июля 2008 года, тщательно следовали указаниям Защитников, терзавших Симисо больше чем за двадцать пять лет до этого, 18 апреля 1983 года, да, толукути словно Защитники отпечатывали на обоих телах важный архив жестокости Центра Власти.
– Вот как, вот почему я исчезла, мама. Мне просто было так больно. Меня сломили, и сразу после того, как это случилось, я могла думать только о том, чтобы сбежать, просто уехать и никогда не возвращаться. Я думала, это поможет мне все забыть и не оглядываться. Я думала, это все перечеркнет. Дело в том, что в 2008 году, сразу после выборов…
– Ш-ш-ш-ш-ш-ш-ш-ш-ш, дитя мое, – шепчет Симисо.
Ей не нужно рассказывать то, что она и так уже знает. Толукути она обнимает дочь, как обняла бы хрупкие цветы, что закрываются, если их коснешься. Она аккуратно ощупывает шрамы дочери, один за другим, словно хочет дать каждому имя. И ласкает каждый шрам. И целует каждый шрам. И затем черед дочери обнять мать, как она обняла охапку мягких грибов. И она касается шрамов матери, да, толукути одного за другим, словно хочет заучить их имена. И ласкает каждый шрам. И целует каждый шрам. Снова и снова, снова и снова, пока боль и тоска, так долго запертые в их телах, не становятся легче веса крыльев бабочек.
Операция «восстановление наследия»[84]
– Ха-а-а, товарищ! А я что говорил? Что мы не можем проиграть выборы, которыми сами заправляем! И с чего бы? Что, за нас не проголосуют? Нет уж! И на следующих, в 2023-м, победим мы. И на следующих, в 2028-м, победим мы. И на следующих, в 2033-м, победим мы. И на следующих, в 2038-м, победим мы. В 2043-м – победим. В 2048-м – победим. В 2053-м – победим. Потому что мы только это и делаем – побеждаем побеждаем побеждаем побеждаем побеждаем побеждаем! Тичингото-о-о-о-онга![85]
– Кто готов?! Вы готовы войти в Ханаан со Спасителем, о драгоценное Воинство?! Ибо истинно говорю вам, земля обетованная настала! Земля обетованная здесь, слава слава сла-а-а-а-а-ава-а-а-а-а!
– Жаль, сперва это так было похоже на настоящие гармоничные выборы, что я почти поверила. Оглянуться не успели – а мы уже в горячей точке. Вооруженные Защитники в полную силу делают то, что делают всегда.
– Вы бы видели нас в день выборов. Как мы были по всему Лозикейи, просто-таки парили-парили-парили. Как мы верили в победу! Когда мои дети спросили, почему я парю, я ответила, что из-за Новой Джидады. А теперь они без конца спрашивают, что с ней, куда она делась. И я до сих пор не знаю, как смотреть им в глаза.
– Поздравляю моего Спасителя, желаю четыре года процветания. За Новое Устроение!
– Я правда хочу поскорее об этом забыть, чтобы не сойти с ума. Поэтому прибавить мне больше нечего. Я просто сосредоточусь на семье и молитвах. Хоть на что-то я еще могу повлиять.
– Но мы ведь предупреждали. Даже перед выборами предупреждали, говорили, напоминали. Вы даже назвали это гармоничными выборами. Назвали #свободнымичестнымиидостоверными. Теперь не смотрите так на нас, это ваши собственные слова.
– Больше всего ранит, что перед переворотом мне не хотелось ходить ни на какие протесты. Только сидеть дома и заниматься своими делами. И что за муха меня укусила, чтобы пойти на марш из-за переворота, делать селфи с солдатами и все прочее – до сих пор не знаю. Оглядываюсь назад – и такое ощущение, будто это кто-то другой притворяется мной, идет вместо меня. Потому что я не представляю, как мне пришла эта мысль, что должно было твориться в голове. А может, когда всю жизнь чего-то хочешь и оно наконец происходит, причем, когда не ожидаешь, просто забываешься. Теперь я знаю, как это опасно.
– Честно, я правда поверил, что перемены пришли. Я был так уверен. И вот результат! Какой тогда смысл в изгнании Старого Коня? Где перемены-то? Даже от победы Тувия – если верить, что он победил, – несет тактикой Старого Коня.
– Если я и делаю какие-то выводы, так это что выборы в этой Джидаде – пустая трата времени. Потому что Центр Власти всегда победит с помощью жульничества и насилия. Либо одно, либо другое, либо все и сразу.
– Не представляю, с чего кто-то решил, что животное устроит переворот, только чтобы отдать страну ущемленным. Лично мне бы и в голову не пришло так сделать. Но ради Джидады надеюсь, что Спаситель хотя бы направит корабль в нужную сторону.
– Избиратели Оппозиции как дети малые. Вы проиграли на выборах, проиграли – точка. Повзрослейте и забудьте мани, хаву, н-н-н!
– Я в отчаянии, но я не позволю Тувию прогнать меня из страны – это моя страна. Я остаюсь здесь и буду сражаться каждый день, пока Джидада не станет поистине свободной! И я не потеряю веру в избирательный процесс, потому что этого Центр Власти и хочет – чтобы мы разочаровались и отмалчивались, пока они творят что вздумается. Сколько дышу, буду сражаться.
– Может, стоило противостоять перевороту. Может, тогда бы мы чего-то добились.
– Что дальше планирует Оппозиция? Нгоба мы не можем распевать одну и ту же песню каждые выборы. Начинаю подумывать, что Оппозиция просто бесполезна.
– Только не надо винить меня за радость из-за падения Старого Коня – если бы было можно вернуться в прошлое, мне бы ничего не мешало снова радоваться свержению отвратительного диктатора. Этот дьявол украл мою жизнь!
– Если вы думали, что в Джидаде было хреново при Старом Коне, сейчас будет хреново-хреново. Когда мы говорим, что эти звери не умеют править, мы действительно имеем в виду, что эти звери не умеют править.
– Пришло время забыть о разногласиях и сплотиться ради единой Джидады. Всем нам. Может, Новое Устроение все-таки поможет, если сплотиться, если дать ему время.
– Я никуда не уеду. Зачем? С моим бизнесом все в порядке, с моей семьей все в порядке, погода в Джидаде замечательная! И здесь можно жить в достатке и мире, если помнить свое место. И я на своем месте, никакой политики в моем доме, уж спасибо!
– Кому-нибудь пора уже подстрелить гребаных попугаев, распевающих эту дурацкую песню Нового Устроения. Уже с души воротит.
– Со всем уважением – я правда не понимаю, в чем беда. Не то чтобы это в первый раз, потому что не в первый. Пережили сорок лет правления Отца Народа – переживем и сорок лет Спасителя. Потом переживем еще сорок лет, и еще, и еще. Джидадцев не сломить.
– Мне больше интересно, где наши так называемые соседи. И где САДК?[86]