с всегда говорить единым звучным патриотическим голосом, который эхом отзовется на Западе и по всему миру: «Долой санкции!» Дайте мне «Долой санкции!».
– Долой санкции! – заревела публика Спасителя.
– Пожалуй, оставлю глажку на потом и ненадолго-ньяна[91] прилягу, – сказала Симисо, смеряя стопку взглядом.
– И правильно, мама, животным надо отдыхать. Веле канти когда ты встала?
– Перед включением света. Мы с Герцогиней и Матерью Божьей собираемся в больницу проведать МаКумало и Свидетельницу – она родит с минуты на минуту. Не знаю, сколько там пробудем, поэтому хочу отдохнуть хорошо-хорошо.
– Понятно. А разве врачи не бастуют?
– Бастуют, вчера уже месяц как, – сказала Симисо, и Судьба присвистнула.
– Но, говорят, медсестры работают, может, студенты-медики тоже, поэтому мы надеемся на лучшее.
– Какая больница?
– Больница Салли Мугабе. Там работает доктор Фенгу, поэтому думаю сперва зайти к нему, попросить замолвить слово. Не хочется этого говорить, но лучше, когда у тебя есть свои люди. Если хочешь с нами, мы выходим нгабо[92] в пять тридцать, чтобы успеть к семи.
– Нет, вы идите, мам. Не люблю больницы из-за запаха лекарств и из-за грустной атмосферы.
На улице бодро запел о своих товарах торговец. Козы одновременно посмотрели на время.
– Йибана, ранней пташке достается червяк; интересно, что он продает в такое время, – сказала Симисо.
– Хлеб, – ответила Судьба.
Обе звонко и весело рассмеялись.
– Чего мы только не увидим при Новом Устроении! – сказала Симисо.
– Что ж, Лозикейи уже проснулся, через пару часов животные пойдут в школу и на работу, почему бы и не подзаработать. Ладно, я и сама уже встала, пойду, пожалуй, приготовлю что-нибудь на день, – сказала, поднимаясь, Судьба.
– Обязательно свари окру из нижнего ящика, Судьба, а то скоро испортится, нельзя же выкидывать продукты.
Свежий ветер проник в открытые окна, потрепал занавески и принес перемешанные ароматы готовки – местные готовили семьям на следующие семнадцать часов, когда не будет электричества. Принес он и обрывки шума Лозикейи: лязг из кухни Герцогини по соседству. Слабые голоса молодых самцов – скорее всего, прислонились к забору Симисо перекурить. Проезжающие машины. Шаги. Электронный пульс музыки. Теперь не верилось, что когда-то глухая ночь в Лозикейи была вотчиной воров, колдунов и созданий тьмы, а для большинства – тихим временем отдыха, когда тело утешалось, чем могло, прежде чем погрузиться в сон, чтобы на следующее же утро встретить, перенести, пережить, перетерпеть новый день.
По соседству с Симисо мистер Чеда, торговец хлебом, с момента возвращения электричества заливавший Лозикейи серенадами о хлебе, – стучался в дверь дома Герцогини, как старый знакомый.
– Это Учитель-торговец! – окликнул он, сопровождая стук прозвищем, полученным от детей Лозикейи, потому что он недавно уволился с должности учителя математики в местной школе.
Толукути с полуночи до раннего утра Учитель-торговец блуждал по городу, продавал хлеб, а заодно за небольшую плату предлагал помощь с учебой и домашней работой, после чего спешил домой перехватить пару часов сна, перед тем как отправиться в городской центр и весь остаток дня продавать импортированную одежду. Дверь открыла его бывшая ученица Звиле – котенок с умными глазами, – и сказала:
– Доброе утро, мистер Чеда.
Она взяла две протянутые им краюхи и расплатилась. За спиной Звиле сидела ее младшая сестричка Глория, с нескрываемым презрением глядя на открытый учебник.
– Доброе утро, Зви, еще не спите? – спросил Учитель-торговец.
– Да, уже заканчиваем, потом поспим и в шесть встанем в школу, – сказала Звиле.
– Но почему наша Мисс Лозикейи не спит? К университету готовится? И почему сидит с таким видом, будто льва укусить готова? – поддразнил Учитель-торговец, кивая на Глорию, которая училась в третьем классе.
Они рассмеялись, и та надулась и обожгла их взглядом.
– Не хочет делать домашку, вот и сидит и просто тянет время. Гого Мойо запретила ей ложиться, пока не закончит, – сказала Звиле.
Учитель-торговец поцокал языком.
– Глория, подруга ты моя. Что я слышу? Как же ты планируешь стать учительницей, если не делаешь домашнюю работу?
– Я и не хочу быть учительницей. Они тяжело трудятся, чтобы всех учить, а сами при этом не зарабатывают. Разум говорит, поэтому вы сейчас продаете хлеб и одежду, а отец Сэма уволился из университета, чтобы чинить машины во «Втором номере». Я лучше буду лечить больных, – сказала Глория, впервые оживившись.
– Хм-м, понимаю. Но учиться все равно придется, нет? Даже доктор Фенгу тебе скажет: чтобы лечить больных, нужно образование, – сказал своим преподавательским голосом Учитель-торговец.
– У доктора Фенгу больше нет работы, вы разве не знали? Золотой Масеко говорит, это потому, что Новое Устроение Спасителя – кака[93]. К тому же я хочу лечить как Герцогиня, поэтому вместо школы пойду учиться к медиумам и узнаю о предках, традиционной медицине и о том, как общаться с духами, – ответила Глория.
Учитель-торговец рассмеялся, опершись копытом на дверной косяк.
– Вижу, напрашиваетесь на головную боль, Учитель-торговец, – сказала со смехом Звиле.
– Йо! Это у тебя сейчас на лапах задачка в сотой степени! Удачи! А как твоя домашняя работа? Как прошла контрольная по химии?
– Сегодня было легко. Но контрольную по химии мы еще не писали: миссис Джиджи уехала, – вдруг опечалилась Звиле.
– Куда уехала миссис Джиджи? – нахмурился Учитель-торговец.
– Кажется, в Дубай, учить, – сказала Звиле.
– Хм, интересно. А у тебя, случаем, нет ее номера «Вотсапа»?
– Да, сейчас принесу телефон, а то он на зарядке, – сказала кошечка и пропала по ту сторону серванта. – Значит, мы опять будем отставать, а экзамены всего через несколько месяцев – не знаю, как к ним готовиться, – безрадостно крикнула она.
Толукути эта серьезная круглая отличница училась в выпускном классе и мечтала стать врачом, как ее сосед и пример для подражания доктор Фенгу, но в школе Лозикейи, как и во многих нищих правительственных школах по всей стране, дети учили науки в основном со слов, пользуясь воображением, потому что проводить эксперименты было невозможно, потому что в школах не хватало ни химикатов, ни оборудования, ни запасных источников энергии для холодильников, чтобы хранить драгоценные результаты экспериментов.
В семи домах оттуда вышеупомянутому врачу, пока его юная соседка и почитательница трудилась над домашней работой, чтобы однажды пойти по его стопам, снился знакомый сон о том, как он падает с высокого утеса. Проснулся он, как обычно, барахтаясь и вопя, пока не увидел, что его жена Сонени держит его за рога. На ней поверх платья был фартук, засыпанный мукой.
– И когда ты уже что-нибудь придумаешь от своих кошмаров, Будущее. – По ее тону было понятно: она говорит это не впервые и ей это давно надоело.
Он отодвинул ее в сторону, словно багаж, оказавшийся не на своем месте, и встал, не проронив ни слова.
– Ты же врач, должен понимать, что само не пройдет! – прошипела ему в спину Сонени.
Дом наполнялся ароматом карри. Он пошел в туалет, словно ничего не слышал, и помочился сидя. Когда попытался смыть, воды не было. Он захлопнул крышку унитаза, ударил лбом в стену, раздосадованно хлестнул хвостом и долго стоял перед зеркалом. Оттуда воспаленными глазами смотрела усталая опухшая морда. Он слышал, как Сонени говорит умоляющим голосом по телефону. Созерцал свое отражение, прислушиваясь к Сонени, как вдруг заметил на подбородке одинокий белый волос. Это его напугало; он придвинулся к зеркалу и рассмотрел себя повнимательней. Толукути нашел еще два, спрятавшихся в густой шевелюре, покачал головой и пробормотал: «Твою мать».
– Это была МаДумане, – объявила Сонени, когда он вышел. Он отправился в спальню и начал переодеваться. – Она спрашивает, когда мы оплатим долги за дом. – Сонени последовала за ним и встала в двери.
– Не знаю мани[94], вена ты?! – гаркнул он, застегивая рубашку. И тут же пожалел о своем тоне, но потом вспомнил об их несправедливом положении и решил, что не очень-то и жалеет: толукути что есть, то есть. Бык чувствовал себя бочонком гнева с хвостом с тех пор, как при режиме Нового Устроения Тувия его, как и еще более пятисот врачей, уволили без выплат за массовые протесты с забастовкой и призывами к повышению зарплаты, улучшению рабочих условий, оплате расходов на топливо или транспорт, чтобы добираться до работы.
– Язи нджан[95], не надо со мной так говорить, отец Джабу, я просто передаю, что мне сказали, – сказала Сонени с угрозой, хлестнув хвостом по своим задним ногам.
– Не нужно передавать всякие глупости ни свет ни заря, будто ты сюда впервые попала и не знаешь положения, Сонени. Откуда взяться деньгам канти? Из реки?
– Если в деревне твоей матери в реках текут деньги, то хоть бы и оттуда, Будущее!
– Что ты сказала о моей матери, вена Сонени? – Глаза врача застлала красная пелена, и он развернулся к ней. Голова опущена, рога нацелены. Сонени встала на задние копыта.
– Что слышал! И поверь, я отлично знаю наше чертово положение, доктор Будущее Фенгу! – огрызнулась Сонени. Толукути услышав, что она назвала его «доктором», он уже знал, что будет дальше. – Вообще-то так хорошо знаю, что не советовала возвращаться в эту дыру помойную после университета, потому что – представляешь? – даже палки и камни тебе бы сказали, куда катится страна, это был только вопрос времени. Но разве меня послушали? Нет уж! Ты там рассуждал: «Я приехал в Великобританию за образованием, я его получил, а теперь должен вернуться домой и приносить перемены, которые хочу видеть!» Рассуждал: «Я должен быть рядом с престарелой матерью, я ее единственный сын, и она полагается только на меня!» Рассуждал: «Я не выношу здешний расизм, погоду, то да это, я тут из ума выживу!» Рассуждал: «Джидада – мои начало и конец, нет места лучше дома!» Так что нет, доктор Будущее Фенгу, уж точно не тебе рассказывать о чертовом положении и уж точно не сегодня! – проревела Сонени. Она вырвалась прочь из спальни, толукути с красными углями в глазах.