В гостиной она поняла, что не сказала всего, что нужно, и остановилась, повернув только голову и договорив таким голосом, что ее слышал даже Учитель-торговец, как раз стоявший у дверей, чтобы постучать и продать хлеб одному из самых любимых покупателей:
– И знаешь, что обидно, кроме того, что я об этом предупреждала? Когда неграмотное ничтожество вроде МаДумане полощет меня на своем исковерканном английском, зная, что если бы я не приехала в эту никчемную развалившуюся страну, то жила бы в собственном доме, а не в дыре, где шагу не сделаешь без того, чтобы об этом не узнал весь тауншип! Получала бы зарплату, которую я заслуживаю! Ездила бы на машине своей мечты по приличным дорогам! Мои дети нормально бы росли и знали, что их ждет достойная жизнь! Не жила бы в унижении, когда надо над каждой получкой думать, на что ее потратить – на еду, на школу или на одежду для детей! – кричала корова, задыхаясь, потому что мысль о будущем детей вгоняла в отчаяние.
И все же она взяла себя в копыта и подавила слезы; толукути она еще не договорила.
– Я бы уже высоко поднялась, Будущее; я была бы кем-то, как мои друзья, которые остались там и живут в мечте. Если бы ты меня выслушал, а не корчил из себя всезнайку, если бы ты не был таким упертым, таким одержимым жалкой страной, которая тебя никогда не полюбит в ответ, если бы ты только решился выбрать собственных детей, как нормальный родитель, доктор Будущее Фенгу, – но нет, что ты сделал? Выбрал помойку, где вместо того, чтобы отдыхать, я всю ночь готовлю! Вот что ты выбрал! – взвизгнула Сонени. И, выплеснув наболевшее, ушла на кухню, где готовила так воинственно, что весь дом гудел от жуткого шума ее ярости. Учитель-торговец, стоявший перед дверью, оробел и ушел, даже не постучавшись.
В спальне доктор Фенгу, одевшись, прикрыл дверь и стоял, застыв от напряжения, и голос жены еще долго звенел в его внутреннем ухе после того, как она замолчала. Вечная головная боль, притихшая после сна, теперь колотилась с яростью незадобренного духа предков; толукути жгучая мощная боль занимала все место в черепе. Хотелось снять голову и дать ей где-нибудь передохнуть, даже если придется жить без головы, потому что с ней наваливалась тяжесть, тяжесть, тяжесть. Он стиснул тяжелую голову копытами. Когда он присел на кровать, тяжесть села вместе с ним, словно верный друг. Толукути с ним села не только она, но и обида жены, и ее, как он знал, бездонные страдания. Село с ним и чувство, что он подвел ее, что он подвел собственных детей, что он подвел их всех, да, толукути невыносимое ощущение, с которым он прожил так долго, которое знал так хорошо. Потом село с ним и сожаление, да, толукути сожаление, что уже поздно сниматься с места, поздно переезжать и, например, начинать заново, все переделать, зная, что он знал теперь. Подошел к кровати и сел, стыд, да, толукути стыд из-за того, что он вернулся в Джидаду ухаживать за матерью МаДламини, а теперь часто не может обеспечить ее так, как сын должен обеспечивать свою мать, да, толукути овдовевшую мать, которая отдала все, могла бы и собственное бьющееся сердце отдать, чтобы дать сыну все возможности прожить ту жизнь, что она прожить не смогла, – да, толукути знание, не дававшее заснуть по ночам, гложущее его нутро. Стоило вспомнить о работе, как присела с ним и боль, толукути боль, потому что его с другими врачами наказали за просьбу о справедливости, о достойном отношении. А эта боль привела за собой другую, когда он вспомнил, сколько видел трагических, ненужных смертей пациентов от вполне излечимых болезней, сколько самок ежедневно умирали во время родов, скольким отчаянно больным отказывали, потому что они не могли оплатить больницу. Сели с ним и разочарование вместе с гневом – на Туви, на Центр Власти, ведь это из-за них Джидада в таком ужасном положении, из-за них он в западне, порой напоминающей одну долгую нескончаемую ночь, да, толукути из-за них он сидел сейчас на постели вместе со всем, что пришло сидеть с ним, разрастаться и занимать все больше и больше места, теснить, давить на него ошеломительным весом, вызывавшим тоску по беззаботному полету бабочки.
Где-то без пятнадцати пять, за несколько минут до отключения света в Лозикейи и во всей Джидаде с «–да» и еще одним «–да», Симисо, уже одевшись и допив чай ройбос, услышала такое, что у нее замерло сердце. Коза осторожно подошла на задних ногах к окну гостиной и стояла, навострив уши, стараясь не дрожать, толукути гадая, правда ли слышит то, слышит. Когда Судьба, уже отправившаяся спать, подбежала и спросила:
– Что это такое, мама, ты слышала?
Симисо дала ей пустую чашку «Канго» и мрачно ответила:
– Понятия не имею, Судьба, но раз уж я одета, пойду и посмотрю.
Когда коза нашла ключи от калитки и вышла, улица уже бурлила от перепуганных животных в пижаме, толукути животных с кухонными приборами, животных между сном и бодрствованием. Воздух вокруг гудел от электризующего плача, оживляющего самую темную ночь. Беспорядочная процессия пошла на трагичный звук в страхе, медленно, не зная, в чей дом он приведет. Когда позже об этом рассказывали те, кто там был, они говорили, что Глория, внучатая племянница Герцогини, бежала встречь толпе. Говорили, она была как маленькое привидение: то видишь, как в свете уличных фонарей котенок истошно визжит: «Доктор Фенгу принял таблетки и покончил с собой, доктор Фенгу умер, доктор Фенгу умер смертью!» – то не видишь, потому что как раз началось пятичасовое отключение, котенок пропала в утренней тьме, толукути все до одного на той улице пропали, и могло показаться, будто то, что происходит, на самом деле не происходит.
Очередение
Вскоре после прихода Тувия к власти по всей Джидаде с новой силой расцвели очереди. Они распустились у заправок. У продуктовых магазинов и супермаркетов. У банков и автобусных остановок. У паспортных столов, больниц, правительственных зданий и всюду, где массово обслуживали животных. Да толукути дети народа вдруг обнаружили, что все поголовно теснятся в бесконечных очередях: те, кто голосовал за Туви Радость Шашу и Партию Власти, и те, кто голосовал за Благоволение Бету и Оппозицию, толукути те, кто голосовал за других кандидатов, и те, кто не голосовал вовсе, толукути черные животные и белые, толукути молодые и старые, толукути джидадцы всех и каждой профессии.
Поначалу из-за упрямой веры в Новое Устроение и из-за того, что десятилетия ненавистного правления Старого Коня приучили джидадцев к сказочному терпению даже в самых отвратительных ситуациях, очереди соблюдали выдающийся порядок – да, толукути поначалу животные ждали в очередях терпеливо. Подчинялись невидимым линиям и воображаемым разграничениям, выстраивались с аккуратностью рядов кукурузы. Поначалу толукути животные спрашивали: «Простите, где конец очереди?» Старались не наступать на ноги и не толкаться – в очереди. Держали головы высоко, смотрели друг другу в глаза и вежливо улыбались – в очереди. Пропускали пожилых, беременных и инвалидов – в очереди. Читали в газетах, «Твиттере» и соцсетях новости об экономике Нового Устроения от нового умного министра финансов – в очереди. Поначалу животные заводили друзей – в очереди. Френдились – в очереди. Делали комплименты чужой одежде – в очереди. Делились перекусом – в очереди. Обсуждали погоду, любимые футбольные команды и знаменитостей – в очереди. Обсуждали будущее, Новое Устроение и западные страны, которые Его Превосходительство посетил в поисках средств для перезапуска экономики, – в очереди. Делились рецептами – в очереди. Давали друг другу разные советы – о лучших местах в городе, о том, как выращивать трудные в уходе растения, где найти хорошую ткань, как воспитывать малышей в век технологий, о самых надежных механиках в городе, о том, как экономить воду во время отключений. Поначалу толукути животные даже наряжались для очередей. Делали селфи в очередях. Ждали своего времени и не лезли вперед других – в очереди. Поправляли Шарфы Народа – в очереди. Преломляли хлеб – в очереди. Молились о милости Божьей, чтобы Он наставил Спасителя, пока тот спасает и служит народу, стоящему в очереди.
Но дни становились неделями, недели – новыми неделями и месяцами, и животные начали понимать, что очереди никуда не денутся. Знающие говорили, джидадцы внезапно осознали, что стоят там же, где стояли десять лет назад, – в давних очередях из времен высокой инфляции при Старом Коне, которые с его падением и Новым Устроением должны были уйти в прошлое, – толукути выстраивались ради того же, ради чего выстраивались тогда, словно раскрылась утроба прошлого и выпустила из недр собственный вонючий загнивший труп. И они стояли – джидадцы, несчастные дети несчастной земли, – в новых очередях, но при этом и в старых, да, стояли ошеломленные, молчаливые и угнетенные травмой прошлых очередей. Их тела сами вспоминали и машинально принимали позы ожидания. Стоять на двух ногах, слегка их раздвинув. Родственница стойки Воина. Стоять на всех четырех, равномерно распределив вес тела. Стоять на задних ногах, прислонившись спиной к стене, подвернув или подоткнув хвост между ног. Сидеть на тротуаре. На корточках. Держаться за стены. Спать в очередях. Спать бок о бок, как горячие караваи хлеба, в очереди. Спать стоя с одним открытым глазом в очереди.
Толукути были там и детеныши, да, – следующее поколение, толукути будущее нации, – и они стояли, смотрели, слушали и учились по очереди. Дети учились считать до десяти по телам в очереди. Потом до двадцати, тридцати, сорока, пятидесяти – и до ста в очереди. Потом до двухсот, трехсот, четырех-пяти-шести-девятисот, потом до тысячи в очереди. Учились сложению и вычитанию в очереди. Вместо чтения они толукути овладели искусством толкования и перевод