а языка тела в очереди, усвоили лучшие позы для стояния в течение долгого времени, толукути способы выживания в неорганизованной очереди, самые эффективные средства превращения очереди в продуктивное времяпрепровождение, как втискиваться в невозможные места, как толкаться и как не толкаться, как падать и не расшибаться в очереди. Усвоили они в очереди и другие уроки: как быть терпеливым, как быть упорным в очереди. У родителей и взрослых, которые дома без удержу критиковали правительство Туви, они учились помалкивать в присутствии Защитников, говорить то, во что не веришь, глотать горящий гнев, даже если он обжигает горло и обугливает нутро. У громкоголосых взрослых, таких неуязвимых дома, они научились присыхать, ежиться и не опрастываться в присутствии Защитников в очереди; научились, как быть и одновременно не быть. День за днем дети внимательно наблюдали за самыми разными телами и узнавали, сколько можно стоять – сколько дней, сколько недель, сколько месяцев в очереди, – толукути не ломаясь, не разваливаясь, не сходя с ума.
Толукути шло время, которое не стоит ни для кого, даже для прекрасных королев. Мало-помалу терпение и оптимизм в очередях начали иссякать. Толукути животные в очередях ожесточались и стервенели. Начинали драться и кусаться в очереди. Уже не читали в газетах и «Твиттере» новости умного министра финансов в очереди. Больше не делали селфи в очереди. Перестали твитить в очереди. Животные оскорбляли работников, которые их обслуживали, и охранников, старавшихся поддерживать порядок в очереди. Лезли вперед других в очереди. Воры обирали карманы и грабили в очереди. Толукути на самок начали нападать в очереди. Животным осточертели очереди. Они дошли до предела отчаяния в очереди.
И немудрено, что они нашли убежище – в чем? В воспоминаниях о прошлом. Толукути прошлом. Они с такими исполинскими силами принялись вспоминать, что прошлое взяло и ожило. И они очень аккуратно обходили нежелательные, сложные и болезненные моменты, предпочитая сосредоточиться на славе. И, стоя в очереди, качали головами, хватались за сердце и терялись в давно ушедших днях, подслащенных временем и расстоянием, и потому еще более славных, чем на самом деле. Да, толукути в днях задолго до того, как все развалилось, когда Отец Народа был по большей части настоящим Отцом Народа, по-отцовски отцовствовал, когда жизнь была не только возможна, но и прекрасна, а будущее – светлым и ожидаемым.
Как же они цеплялись за то прошлое, хоть оно и существовало только у них в голове. Наверное, поэтому, вернувшись в конце дня домой после ужасных очередей, они искали символику Отца Народа, тянулись к ней. Открывали шкафы и чуланы, доставали старые заляпанные газеты времен его славы. Открывали металлические сундуки и вынимали толстые фотоальбомы, набитые фотографиями. Взрезали самодельные подушки, набитые его символикой, благодарные, что не сожгли ее, хоть и тянуло во время его свержения, когда они потеряли головы от эйфории при виде, казалось бы, новой, лучшей эпохи.
Толукути все это давало утешение и смягчало боль, а еще, к их радостному удивлению, приближало к ним Отца Народа. Он стал приходить к ним во сне. Его морда была на поверхности чашек, когда они пили чай, и оставалась на дне, в чаинках. Вновь его морду видели в унитазе – до и после того, как смывали. Была она в солнце и в луне. Они слышали его голос в записях автоответчика. Они видели его имена, написанные на ветру. Сохраненные в телефоне, накорябанные на стенах, примагниченные к холодильнику. Вышитые на платках и скатертях. Пришитые на изнанке одежды и пододеяльников. Они чувствовали его запах в еде, когда готовили, в духах, в благоухании цветов и деревьев.
Он был в каждой второй их мысли, и они так тосковали по нему, так фантазировали о нем, что однажды силой коллективной ностальгии Отец Народа материализовался в одной из крупнейших очередей в столице, да, толукути вдруг появился среди них, распевая на задних ногах старый революционный национальный гимн. И животные, стоявшие в очередях по всему городу, услышали первые ноты не ушами, а сердцем и нутром – и давили друг друга, устремившись на голос. Он привел их к главному отделению Резервного банка Джидады – и они действительно нашли его там, в гуще самой непролазной очереди, да, Отца Народа, толукути его, единственного и неповторимого собственной персоной, совершенно царственного, словно в дни его славы.
И дети народа стояли вместе с Отцом Народа и пели старый революционный национальный гимн, пока тот не стал больше чем песней, пока тот не стал живым созданием с собственным голосом и не объяснил всем и каждому, что такое страна, что такое свобода, что такое единство, что такое демократия, что такое достоинство, что такое равенство, что такое гражданин, что такое мир, что такое справедливость, что такое любовь, что такое семья, что такое доброта. Все и каждый поняли гимн, как не понимали прежде; и толукути вокруг появилась жизнь, вокруг появилась надежда, вокруг появилось обещание всего хорошего.
Но потом революционный гимн, как и все песни, как и все хорошее, подошел к концу – все-таки как бы ни была длинна ночь, она кончается рассветом. И дети народа вышли из общей фантазии, открыли остекленелые глаза и обнаружили, что Отец Народа пропал, потому что на самом деле он с ослицей под предлогом растущей потребности в иностранном лечении наконец сбежал из Джидады, которую теперь звал катастрофой, в роскошный дом в Сингапуре и не имел ни малейшего желания вернуться в страну, которую теперь считал безобразными развалинами с вероломными узурпаторами и неблагодарными детьми народа, объединившимися с изменниками. А дети народа в своей убогой действительности увидели, что стоят без воды, без еды, без надежды и без гроша в очереди, толукути под надзором Туви на старых избирательных плакатах, сулящих новую и лучшую Джидаду, которая, как они теперь понимали с душераздирающей тоской, никогда не настанет – никогда и не планировалась. И, отяжелев от ноши, которую не сложить, они роняли хвосты, шаркали ногами, сплевывали гнев на горячие тротуары и стояли в толстых шлейфах очередей, размышляя о своем положении, об этой штуке, что зовется Джидадой с «–да» и еще одним «–да».
1. Портрет ностальгии
– Фути были же когда-то золотые годы. Когда Отец Народа был Отцом Народа, а Джидада была Страна-Страна. Какое время, как мы жили! Жаль, недолго.
– Как раз это и пришло в голову вчера ночью, после возвращения из очереди в дом, где нет света из-за отключений, где нельзя смыть унитаз. Чуть не со слезами вспомнилось время, когда в этой стране хотя бы все работало.
– Даже не верилось, что я буду с тоской вспоминать Отца Народа, но при виде того, как Туви со всей свитой и так называемым блестящим министром финансов в придачу возглавляет официальное открытие туалета, мне вспомнился Старый Конь. С ним хотя бы можно было рассчитывать на здравый смысл, которого, оказывается, от режима Туви нечего и ждать! Мало того, ему еще хватает наглости валить все экономические проблемы на санкции! Вот хорошо, что идиотизм не смертелен, а то бы мы все уже умерли!
– Вот вам чистая правда: все беды – от Отца Народа. Давайте не будем его сейчас расхваливать, раз при Туви страна превратилась в эпическую катастрофу; а то забудем мораль этой сказки. А обиднее всего, что Старый Конь даже не видит, какие руины создал, – он-то наслаждается красивой страной, где все работает, живет в роскоши на наши награбленные деньги, н-на-а!
– Кстати, о лучших временах: а помните, как страной правили белые? Я говорю не обо всем, что тогда было, но все-таки, кажется, мы хотя бы не тратили всю жизнь на такие очереди! Проспать всю ночь в очереди к банку, только чтобы снять пару сотен долларов, на которые даже ничего не купишь, – это что за жизнь такая?
– Я из черных, как вы прекрасно видите, все мои сыновья воевали на войне, один не вернулся, но я вам говорю: если чему независимость меня и научила, так это тому, что черные не умеют управлять страной! Назовите хоть одно, что́ черное правительство делает хорошо, хотя бы одно!
– В жизни бы в голову не пришло, что я увижу и услышу, как черные животные в черной республике стоят да горюют по поганому колониальному прошлому. Это самый грустный день, хуже уже не будет!
– Кто там сказал, что можно получить свободу, но не знать, что с ней делать? И остаться несвободным? Потому что ровно это я сейчас и слышу.
– Но они только говорят, что раньше все хотя бы работало, мы хотя бы не стояли в очередях, не плакались из-за доставки и всего прочего. Вроде бы никто не говорил, что хочет вернуть колониальное правительство, если только я ничего не пропустил.
– Нам нужно полное преображение, перетряхнуть все некомпетентное коррумпированное правительство жулья со всеми его системами и институтами. Просто полностью переиначить, перезагрузить и перестроить с нуля. Поставить туда умных, компетентных, бескорыстных, добросовестных джидадцев, которые понимают, что власть – это служение народу, а не способ обогатиться. Я правда верю, что новый мир еще возможен!
– А мне хватит и визы, чтобы убраться из этого ада. Уже плевать куда, главное – уехать. Слышу эти разговоры всю жизнь, надоело уже. Эта Джидада – гроб. Пора его просто похоронить раз и навсегда, уехать – и все на этом.
– Основополагающая проблема в том, что мы свергли белых колонистов и заменили на черных колонистов, а они, по-моему, намного хуже – белые колонисты хотя бы не довели страну до такой нищеты, когда ее уже, кажется, не восстановить.
– Я отлично понимаю обиду на нынешнее правительство и, поверьте, целиком разделяю. Но никогда, даже в самом страшном настоящем не надо верить, будто это только из-за правления черных. Мы до этого докатились потому, что нами правят никчемные, коррумпированные, жадные клоуны, которые нас ненавидят. И самое главное – они должны уйти!