В дни после того, как Симисо рассказала о Гукурахунди, она делала все, чтобы держать себя в копытах, чтобы ее переживания не потревожили мать. Потребовались ошеломительные усилия – толукути Судьба не знала, что делать с внезапным открытием целой семьи, о существовании которой она никогда не подозревала, и одновременно с невыразимым ужасом от жестокой участи родных. Радоваться ли, что, вопреки ее многолетней уверенности, у нее действительно была семья, причем большая? Но как же радоваться тем, кого она не помнит, и при этом зная, что их нужно оплакивать? А уж если говорить о том, что с ними сделали, – как жить с такой страшной раной, что ей делать с болью, гневом, зная, что погубившие ее семью не просто ушли безнаказанными, а до сих пор находятся в Центре Власти, так и не ответили перед законом и, судя по всему, уже не ответят, а значит, умрут своей смертью и покинут этот мир неосужденными, а значит, жизни убитых, замученных, невинных ничего не значат? И как это изменит ее отношения с Джидадой – с этой страной, и так уже ее ранившей множеством невообразимых способов? С чего тут начать и как?
В центре боли, скорби и непонимания – сложные чувства к Симисо. Да, боль, утрата и скорбь самой матери более чем неизмеримы, Судьба знает – ей никогда не понять, что Симисо пережила, вынесла и выдержала, что ей еще предстоит пережить, – ведь как возможно одержать верх над таким прошлым? И да, услышав о 18 апреля 1983 года, Судьба впервые и во всей полноте поняла, кто такая Симисо на самом деле, оценила то в ней, чего до тех пор толком не понимала. Но в то же время не могла удержаться от боли и злости из-за того, что Симисо скрывала правду столько лет, толукути заставила верить, что она единственная дочь единственной дочери, без семьи. Только чтобы однажды без предупреждения, без всякой подготовки взять и вывалить это ужасное откровение, оставив Судьбу переосмысливать саму себя. И словно этого мало, дальше объявила тему закрытой, отказалась отвечать на любые вопросы, чтобы помочь Судьбе справиться с весом перевернувших мир новостей.
– Я рассказала тебе все, что могла, Судьба, и на это мне понадобились все эти годы. Больше мне сказать нечего, – ответила Симисо.
Судьба нашла мать в гостиной, за глажкой. Сев у двери, она после пары безобидных вопросов походя попросила рассказать, какой была сестра матери Тандиве, да, толукути спросила в надежде, что разговор сам собой поможет больше узнать о семье, о которой у нее были просто-таки книги и книги вопросов.
– Но я не понимаю, мама. Это же простой и прямой вопрос, ведь до Гукурахунди ты прожила с сестрой почти пятнадцать лет. Уверена, ты можешь рассказать и хорошее, и даже замечательное о ней и обо всех братьях и сестрах, чтобы я хотя бы имела представление о семье, – сказала Судьба.
В неловкой паузе Симисо оцепенела, словно Судьба окатила ее ведром ледяной воды.
– Ты только что сказала «это простой вопрос», вена Судьба?
– Прости, мама. Я не в том смысле. Я только…
– Ты посмела открыть рот и заявить, что моя сестра или любой другой мой родной – «простой вопрос»! Даже не смей, поняла?! – рявкнула Симисо, дрожа от гнева и указывая утюгом на Судьбу.
– Мама, прости, я жалею, что спросила, – сказала она, ошеломленная гневом матери.
– Ты не жалеешь! Не можешь жалеть! Даже не понимаешь, что значит жалеть! Потому что понятия не имеешь, никогда не поймешь, что творится здесь! И здесь. И здесь! – говорила Симисо, показывая раскаленным утюгом на свой живот, потом на сердце, потом на голову, толукути поднося его так близко, что еще пара сантиметров – и обожжет шкуру. И Судьба уже вскочила, растерявшись, испугавшись, сердце обливалось кровью из-за того, что она ненароком причинила Симисо столько боли.
И потом, когда обе поплакали – сперва по отдельности, потом вместе, – Судьба извинилась и обещала больше никогда не поднимать эту тему. Да, ведь, хорошенько обдумав реакцию матери, Судьба, ты вспомнила то, что забыла из-за гнева: толукути что не только уехала из Джидады на целых десять лет, но и что уехала из Джидады на целых десять лет, не попрощавшись с Симисо, не объяснившись, и за эти десять лет не писала, не звонила, ничего. Толукути от того, что так и не смогла объяснить словами, как ни старалась.
Она тормозит у первой же стоянки на обочине, где в тени огромной акации сидят несколько торговцев. Достает из кошелька пару банкнот, чтобы, перед тем как спросить дорогу, что-нибудь купить. Хотя это и глупо, Судьба, – ты бы сама взяла деньги за то, чтобы показать дорогу? Она пожимает плечами, кладет деньги в передний карман джинсовой куртки. Просто это добрый поступок, говорит она себе, тем более в нынешней экономике.
Все торговцы встречают ее с ожидающим, обнадеженным выражением, и она чувствует укол совести оттого, что не сможет осчастливить всех. Выбирает она старую паву, возможно из-за возраста, к тому же она здесь с очаровательным птенцом, возящимся с игрушками, – скорее всего, приглядывает за внуком. Судьба вдруг ловит себя на том, что набирает самые разные фрукты – по банке умтшванкелы, амаджандже, умкоколо, укауку, умвийо, умбубулу, умни и еще два плода баобаба, потому что помнит, как Золотой Масеко рассказывал, что это его любимое лакомство. Все это дикие плоды, в городе их так просто не найдешь, разве только на рынке, и поэтому Судьба, не пробовавшая их уже десять лет, по-детски рада покупке.
Пава упаковывает фрукты, заметно повеселев, явно довольная продажей. А внук, почувствовав радость бабушки и словно понимая, что это значит, заводит песенку, которую любят детишки всей Джидады, даже если не понимают слов: «Берегись, Джидада, идет Крокодил с большими злыми клинками! Будет он рвать, кусать, цап-цап-цапать?!»
– Цыц, демеде, глупый ребенок! Сколько раз тебе повторять, никому не хочется слушать эту гадость! – укоряет пава.
Малыш прячет головку за игрушечным грузовиком, изображая стеснительность.
– Удачи с этим, бабушка. Судя по всему, это детский хор современности, а взрослые танцуют под него в клубах, кунзима[108], – говорит Судьба.
– Хайибо! Будто лучше песен нет! И помоги нам Боже, чтобы Крокодил не убил нас всех, – говорит старушка с новым пылом в голосе.
– Бабушка, а вы не подскажете дорогу? – спрашивает Судьба, не желая еще больше раззадоривать собеседницу.
– Куда ты едешь, дитя?
– В Булавайо. В деревню. Кажется, я уже рядом, но не знаю точно, где она.
Пава, сложившая фрукты в пакеты по отдельности, теперь собирает их в большую целлофановую сумку и вручает Судьбе. При этом она молчит, словно не расслышала вопрос. И Судьба, удивляясь, чем могла обидеть ее, возится с сумкой, чтобы заполнить неловкое молчание.
– И что именно тебе надо в этом Булавайо, дитя? – наконец спрашивает пава.
– Оттуда моя семья. В смысле, была оттуда. Но сама я там никогда не была, просто хочу посмотреть.
– Булавайо теперь деревня-призрак. Там никто не живет.
– А, ясно, – говорит Судьба.
Об этом Симисо не говорила, эта возможность в голову Судьбе не приходила. Она чувствует, что ее оглядывают, изучают. Словно она странный образчик в лаборатории.
– Я бы все равно съездила, раз уж я здесь, просто посмотреть, – говорит Судьба.
– Это дитя хочет в Булавайо, кто-нибудь, объясните ей, как проехать, – говорит пава, не обращаясь ни к кому конкретному.
И, унеся фрукты в машину, вернувшись с телефоном и внимательно записав путь, Судьба прощается.
– Перед тем как уехать, скажи нам, кто ты, дитя, – просит пава.
– Меня зовут Судьба.
– Кто и чья? – спрашивает пава.
– Судьба Лозикейи Кумало, дочь Симисо Кумало, дочери Бутолезве Генри Вулиндлелы Кумало и Номвело Марии Кумало из Булавайо. В смысле, они были из Булавайо.
– Дитя, что ты такое говоришь? – восклицает пава горячо, требовательно, смеряя Судьбу взглядом с головы до пят, словно впервые ее видит. И та, не понимая, как отвечать на этот вопрос, не понимая внезапной перемены в старушке, переминается с ноги на ногу и неловко улыбается.
– Говоришь, ты внучка Бутолезве Генри Вулиндлелы Кумало, ты? Фермера? Самого бизнес-самца из Булавайо? Нашего Губернатора? – Пава вскакивает, отряхивая юбки.
– Да, он мой… он был моим дедушкой. Но я его не помню, я была совсем маленькой, когда… когда случилось то, что случилось, – отвечает Судьба. Ее удивляет, как трудно произнести вслух «Гукурахунди», что она не может выговорить название, которое привело ее искать мертвых.
– А, а, а, а, а! Йей! Поди-ка сюда, дитя, поди! – Теперь пава кружит вокруг Судьбы, трогает, ощупывает, поглаживает.
– И кто это у нас, Мать Эллис? – Подходит старая корова в черном платье.
Окружают пару и остальные торговцы, все заметно моложе коровы и павы.
– Это, Симангеле, внучка самого Бутолезве Генри Вулиндлелы Кумало, – говорит пава корове.
– А, а, а, а, а, йей! Что ты мне говоришь, Мать Эллис? Нашего Бутолезве Генри Вулиндлелы Кумало?! – переспрашивает корова, прищурившись. В ее голосе явно слышится изумление.
– Нашего Бутолезве Генри Вулиндлелы Кумало, – подтверждает пава.
– Сына Нкабайезве Мбико Кумало и Занезулу Хлатшвайо Кумало?!
– Сына Нкабайезве Мбико Кумало и Занезулу Хлатшвайо Кумало.
– Мужа Номвело Марии Кумало и отца Нкосиябо, Зензеле, Нджубе, Симисо и Нканйисо Кумало?!
– Мужа Номвело Марии Кумало и отца Нкосиябо, Зензеле, Нджубе, Симисо и Нканйисо Кумало.
– А, а, а, а, а! Фути йей! Чудо-чудо-чудо! Это же чудо! – говорит старая корова, с трудом из-за больных суставов вставая на задние ноги и хлопая копытами.
– Мертвые не мертвы, слава предкам! – говорит кот, очевидно слишком молодой, чтобы знать все эти имена, но все равно тронутый придорожным чудом.
– Мертвые не мертвы! – вторят остальные хором.
– Присядь, дитя, присядь, садись, пожалуйста, садись и дай тебя рассмотреть! А, а, а, а, а! Йей! Во-первых, вот твои деньги – мы ни за что не посмеем брать с кровинушки Генри Вулиндлелы Кумало на этой земле Булавайо после всего, что он для нас сделал. Нет-нет-нет – бери-бери, мы настаиваем, пожалуйста, вот деньги, нечасто случается возблагодарить мертвых! Чудо! – тараторит пава.