А, а, но чего же ты ожидала, Судьба? Что будешь первой во всем белом свете, кто утаит рога в мешке? Да еще и от матери? И кстати, если знает Симисо, скорее всего, знают все ее подруги до последней, вот тебе и все! С другой стороны, чего переживать? Пусть знают! Неважно; жизнь так коротка, а надо еще столько жить и любить. И впрямь, думает она, переворачиваясь на спину и улыбаясь асбесту на потолке. При следующей встрече с Золотым Масеко – его не было дома, когда она вернула машину, – она согласится на те отношения, к которым он стремится. И в самом деле, жизнь так коротка, а надо еще столько жить и любить.
Она поднимается, все еще улыбаясь, чтобы принять душ и переодеться. И тогда видит, впервые, над книжной полкой три красочные картины среднего размера, которых там еще не было, когда она уезжала в Булавайо. Это портрет писательницы Ивонн Веры[110], под ним – короткая цитата из ее первого романа «Неханда»: «Мертвые не мертвы». А по сторонам от Ивонн Веры – портреты царицы Лозикейи и Мбуйи Неханды, все подписанные «Золотой Масеко». Судьба смотрит на них с благоговением.
– Скажи, загляденье? – В дверях стоит Симисо.
Судьба, приходя в себя, кивает.
– Они должны быть на твой день рождения. Я сказала твоему другу, чтобы он повесил их сам. – Симисо улыбается улыбкой, которой Судьба не видела уже давно. – С днем рождения, дочь, поди сюда, ты же не забыла о своем дне рождения? – Симисо обнимает Судьбу.
– Спасибо, мама, – оказывается, когда мне не напоминают, я и правда забываю. Так где мой подарок?
– Ц-ц. Вынашиваешь детенышей, рожаешь, помогаешь выжить, а они еще имеют наглость просить подарок на день рождения!
Судьба смеется, обнимает мать крепче, еще крепче. И как это она не замечала, насколько меньше стала Симисо, что мать уже не молода? И, обнимая ее, вспоминает объятия стариков на остановке по дороге в Булавайо. И потом вспоминает Булавайо. И потом вспоминает долгий разговор с мертвыми. И потом глотает слезы. И потом обнимает Симисо еще крепче.
– Ну все, будет, будет, все кости переломаешь. И пожалуйста, сходи в ванную, от тебя несет, как от деревьев мопане! – мягко отталкивает ее Симисо.
– Что ж, Симисо Кумало, за то, что выносила меня, родила, помогла выжить и, конечно, привела в мою жизнь совершенно золотого Золотого Масеко, пожалуйста, получай редкие фрукты на кухонном столе. – Судьба отпускает мать.
– Ну спасибо, пора бы уже увидеть какую-никакую благодарность, а тебе – всегда пожалуйста, дитя мое. – Симисо снова улыбается той улыбкой, которой Судьба давно не видела, толукути качает головой, глядя в глаза дочери, словно на самую главную драгоценность в своей жизни, потому что Судьба и в самом деле самая главная драгоценность в жизни Симисо. И тут мать смеется.
– Что, над чем смеешься? – непонимающе спрашивает Судьба.
– Ни над чем. Нельзя уже посмеяться в собственном доме?
– Брось, мам.
– Ну просто ты на минуту напомнила мне своего деда, с этой ручкой за ухом.
– Что? С какой ручкой за ухом? – Судьба поднимает копыто, ощупывает левое ухо, ощупывает правое, достает тонкую ручку «Паркер» и смотрит на нее, будто никогда не видела, потому что и в самом деле никогда ее не видела. – Хм-м-м, как странно! Я ее туда точно не засовывала. – Судьба озадачена. Нажимает на поршень, разглядывает тонкую черную ручку, принюхивается, лижет.
– Что значит – не засовывала? Дай-ка посмотреть. – Симисо берет ручку. А потом роняет, как раскаленный уголек. Падает на кровать с таким выражением, словно увидела привидение.
– Что такое, мама?
– Где ты взяла эту ручку, Судьба? – Симисо, которая никогда не боится, никогда не паникует, никогда не ломается, теперь говорит взволнованно, чуть ли не в шоке. И смотрит на ручку, самую обычную, словно видит что-то такое же непостижимое, как черный папа римский.
– Не знаю, мама, честно. Я никогда ее не видела. – Судьба поднимает ручку и разглядывает заново.
– Такой ручкой писал твой дедушка, Судьба. Он вернулся с войны с целой коробкой и не пользовался ничем другим. Я даже помню этот странный логотип. Он называл их счастливыми ручками.
И теперь черед Судьбы сесть на кровать с таким видом, будто она увидела черного папу римского.
На следующее утро Судьба, никогда не представлявшая себя серьезной писательницей, садится за маленький столик у окна – под взглядами царицы Лозикейи, Ивонн Веры и Мбуйи Неханды на картинах Золотого Масеко – и записывает дедушкиным черным паркером историю 18 апреля 1983 года, как ее рассказала Симисо, вместе с собственной историей 2008 года, а также историей своих десяти лет в изгнании; толукути десяти лет, о которых не рассказывала ни единой живой душе. Пишет она и о своей поездке в Булавайо, и о Джидаде, какую хотела бы видеть, о Джидаде будущего. Буква за буквой, слово за словом, строчка за строчкой, абзац за абзацем, страница за страницей – она пишет от своего настоящего до своего прошлого, до прошлого матери и семьи, то есть прошлого и Джидады, а потом – опять в настоящее и дальше, в вожделенное будущее, да, толукути прошлое, настоящее и будущее разворачиваются на страницах разом, пока она не теряет счет времени, пока дни не сливаются вместе и она уже не может их различить. Она пишет, и пишет, и пишет, и пишет, и пишет, и пишет, и пишет. Толукути пишет.
Она выходит из своей комнаты на седьмой день – позже Матерь Божья напомнит, что именно столько Бог создавал мир. Симисо моет овощи в раковине, когда Судьба легонько стучит ее по плечу и подает толстую черную тетрадь. Толукути Симисо принимает тетрадь с сияющей улыбкой. Симисо прижимает тетрадь к груди, как новорожденного. Симисо выдвигает стул и садится за кухонный стол. Симисо прижимается носом к открытой наугад странице и делает глубокий вдох. Симисо открывает первую страницу и читает название: «Красные бабочки Джидады»; и под ним: «Для мертвых, которые не мертвы» – и прячет слезы. Симисо открывает следующую страницу с надписью «Глава первая» и опускает голову, словно в молитве. Симисо начинает читать. Симисо переворачивает вторую страницу и продолжает читать. Симисо переворачивает третью страницу и продолжает читать. Симисо переворачивает четвертую страницу и продолжает читать. Симисо переворачивает пятую страницу и продолжает читать. Симисо не слышит, как Судьба говорит: «Мама, не обязательно читать все, я просто показываю, что закончила, только и всего». Толукути Симисо не откладывает, не может отложить «Красных бабочек Джидады», словно это сам хлеб жизни.
Мои кости восстанут вновь
День памяти Исчезнувших Джидады, или просто Воспоминание, как его называют те, кто его соблюдает, настал в этом году так же, как в последнюю пару лет с тех пор, как его ввели Сестры Исчезнувших. Конечно, государство его не признавало, но это не мешало жителям Лозикейи участвовать в нем, хотелось им или нет, – толукути в тауншипе проживало много Сестер, поэтому торжественная часть естественным образом проходила здесь, и Лозикейи впитал Воспоминание в свой ритм. Мероприятия проходили в парке Ухуру и завершались долгим шествием к Дому Власти в центре города, где Воспоминание предсказуемо заканчивалось побоями и арестами после того, как участники подавали Центру Власти очередную петицию с требованием ответить за Исчезнувших Джидады.
Толукути размер толпы, собравшейся в тот день в Лозикейи, видимо, стал итогом растущей популярности движения и того, что в этом году Воспоминание выпало на период антиправительственных выступлений, поэтому мероприятие, сильно полагавшееся на соцсети – как и любое противостояние Центру Власти, – привлекло больше обычного внимания. В этом году даже палки и камни знали, что пришел за день. И потому в субботу Лозикейи оказался совершенно неготовым к трафику, который хлынул на его улицы, когда местные садились за субботний завтрак. Им не надо было объяснять, что в толпе в их тауншипе участие обязательно, поэтому они встали, без сожалений отвернулись от завтрака и устремили носы в направлении парка Ухуру.
Когда об этом рассказывали те, кто там был, они говорили, что после обычной молитвы местному богу уНкулулункулу, произнесенной молодым медиумом, и подношения напитков предкам программа началась с песни Квин Блэка – и, услышав это имя от ведущего, животные навострили уши, встали на задние лапы, завиляли хвостами, переглядывались и смотрели на сцену, потому что имя Квин Блэка раскрыло запыленные ящики их воспоминаний, вынув давно пропавшего идола, получившего известность за провокационные протестные песни в первые пару десятилетий после обретения независимости[111].
Однажды в обычную пятницу, на пике славы Квин Блэка, фанаты проснулись и узнали о внезапном переезде исполнителя в Перт. Действительно знающие говорили, что, судя по всему, драматическое изгнание Квин Блэка последовало после не первого предупреждения Центра Власти насчет его песен, но это еще не объясняло, почему он не занимался творчеством в безопасном удалении, никогда больше не пел, несмотря на невероятный талант, несмотря на множество просьб и писем от убитых горем фанатов. Неужели их блудный Квин Блэк вспомнил свой голос и нашел дорогу домой?
Это и в самом деле был вернувшийся Квин Блэк. Не успела толпа унять волнение, как узнаваемый голос блудного музыканта страшным вихрем вознесся вверх. Толукути вихрь был призывом, и извещением, и плачем, и вопросом, и бунтом, и знамением, и мольбой, и яростью, и тревогой, и слезами, и ревом, и оружием, и подношением, и еще многим сразу. Толукути вихрь звал Исчезнувших Джидады и звенел, звенел. Толукути вихрь спрашивал собравшихся детей народа, чем они занимались, где были, когда исчезали все и каждый Исчезнувший. Толукути вихрь требовал ответа на вопрос о том, что предприняли дети народа, когда исчезали все и каждый из Исчезнувших Джидады. Толукути вихрь поражался, как дети народа могут смеяться, танцевать, заниматься любовью, радоваться и продолжать спокойно жить, когда Исч