езнувшие остаются исчезнувшими и никто за это не ответил. Толукути вихрь спрашивал, что это за зверь – Центр Власти, если без малейших колебаний заставляет Исчезнуть собственных детей. Толукути вихрь говорил Центру Власти, что все Исчезнувшие до единого не камни, нет, но чей-то сын, чья-то дочь, чья-то мать, чья-то сестра, чей-то брат, чей-то отец, чей-то дядя, чья-то тетя, чей-то кузен, чей-то друг, чей-то возлюбленный, чей-то партнер, чья-то жена, чей-то муж, чей-то сосед, чей-то кто-то, толукути всегда чей-то кто-то. И вихрь требовал у Центра Власти вернуть их, ответить за каждого Исчезнувшего Джидады до единого. И вихрь требовал у имеющих уши не знать покоя, не знать молчания, пока Центр Власти не вернет их и не ответит за каждого Исчезнувшего до единого.
Судьба, принимая душ, чувствует, как вихрь сотрясает крышу и окна материнского дома, и торопится на выход. В мгновение ока переодевается в длинное белое платье-тунику и бросает вещи в наплечную сумку. Окликает мать, но та не отвечает, потому что, несмотря на час, несмотря на вихрь, от которого содрогается все, Симисо, до рассвета гладившая все простыни и занавески в доме, все еще затеряна в глубинах снов. Когда Судьба добирается до парка Ухуру, вихрь уже затихает. Голос сестры Номзамо из динамиков приглашает публику выходить и вспоминать Исчезнувших, рассказывать их истории, произносить их имена вслух.
Даже в толчее Судьба протискивается вперед и встает рядом с подвинувшейся для нее престарелой парой – уткой и селезнем в одинаковых оранжевых футболках. Голос сестры Номзамо из динамиков продолжает уговаривать и ободрять, объяснять, как важно, чтобы память об Исчезнувших оставалась живой, потому что, говорит она, это работа против забвения. Толукути услышав призыв сестры Номзамо, Судьба знает, чувствует нутром, что обращаются конкретно к ней.
– Слышала, любимая? Против забвения, как мы и обсуждали вчера вечером, – говорит селезень, подталкивая свою спутницу.
– И против стирания, – отвечает утка, толкая его в ответ.
– И это правда, – добавляет Судьба, кивнув.
Но каково тебе, Судьба, стоять здесь, в такой толпе, зная о Джидаде то, что ты знаешь? Зная о прошлом то, что ты знаешь? Зная то, что ты пережила? Не боишься? Нет – со времен поездки в Булавайо, с тех пор, как она села писать, она решила не бояться. Так она возвышается над прошлым, собирает по осколкам то, что разбито, – так она мечтает о будущем.
Несмотря на уговоры сестры Номзамо, публику накрывает завеса застенчивости. Они выжидают, сверяясь с собой, способны ли на это, ведь это непросто, надо многое учесть. Толукути испытывают, сильны ли их языки, чтобы выдержать ношу имени любимых, отяжелевшую от скорби. Толукути проверяют, сможет ли голос рассказать от начала до конца, не дрогнув. Толукути убеждаются, что дойдут до сцены целыми, не испугавшись и не застыв, не запнувшись о боль, не оглянувшись и не обратившись в соляной столп. Толукути решают, смогут ли, добравшись до сцены, обратиться к толпе и выстоять.
Обдумывая все это, животные видят, как на сцену на задних ногах, с прямой спиной, расправив плечи, высоко подняв голову, поднимается Судьба, толукути идет так же, как ходит Симисо, как, по ее словам, ходила ее мать Номвело Мария Кумало. Толпа аплодирует козе с уважением, положенным тому, кто вызывается первым на любом испытании, и знает, что на это способен не каждый, – толукути есть особые животные. Когда Судьба поворачивается к публике и слегка наклоняется к микрофону, спокойная, несмотря на сотни пристальных глаз, – ее тетрадь уже открыта.
Она приветствует публику и объявляет, что прочитает отрывок из своей первой книги «Красные бабочки Джидады», недавно принятой издательством и посвященной памяти ее убитой семьи, в том числе Бутолезве Генри Вулиндлеле Кумало, дедушке, исчезнувшему 18 апреля 1983 года. От даты у публики переворачивается все внутри, подскакивает к груди. От даты у публики переворачивается все внутри, подскакивает к груди потому, что для многих 1983 год – старая жгучая рана. Они двигают языками, испытывают горло, ноги, колени. Толукути вновь оценивают расстояние до сцены, чтобы, когда уйдет козочка, последовать ее примеру, ведь им тоже есть что сказать о 1983-м, о 1984-м, о 1985-м, о 1986-м, о 1987-м, знают они кое-что и о 2005-м, 2008-м, 2013-м, 2018-м, 2019-м, – да, толукути кое-что знают и о многих других годах.
Когда намного позже те, кто там был, рассказывали тем, кто не был, они говорили, что Судьба как раз читала о своем деде, которого Защитники подстрелили и забросили в джип, как грязную тряпку, чтобы его больше никто не видел, и тут Защитники ворвались в парк Ухуру. Что толпа мгновенно отрастила крылья, рассеялась и разлетелась быстрее ветра. Что самки и паникующие дети визжали и разливали по воздуху поэзию чистого ужаса. Те, кто там был, позже рассказывали тем, кто не был в гуще страшной сутолоки, что Сестры Исчезнувших пытались увести Судьбу со сцены, но Судьба просто стояла и читала голосом, полным мертвых. Что Глория и ее юные друзья ненадолго задержались у сцены и крикнули ей бежать – «Беги, сестра Судьба, беги!» – но Судьба стояла и читала голосом, полным мертвых. Что публика пыталась унести ее в безопасность, но Судьба стояла и читала голосом, полным мертвых. Что Сестры Исчезнувших пытались оттащить ее насильно, но Судьба стояла и читала голосом, полным мертвых. Что последние убегавшие вопили через плечо, что оставаться там опасно, но Судьба стояла и читала голосом, полным мертвых. Что ее окружили лающие Защитники – зубы оскалены, шерсть дыбом, – но Судьба стояла и читала голосом, полным мертвых. Что командир Джамбанджа рявкнул ей спуститься со сцены и лечь на землю, но Судьба стояла и читала голосом, полным мертвых. Что командир Джамбанджа сделал предупредительный выстрел в воздух, но Судьба стояла и читала голосом, полным мертвых. Что командир Джамбанджа прицелился и лаял угрозы и оскорбления, но Судьба стояла и читала голосом, полным мертвых. Что командир Джамбанджа, сын командира Джона Сосо, спустил курок, но Судьба, дочь Симисо Кумало, стояла и читала голосом, полным мертвых. Что эхо выстрела гремело, гремело и гремело в защиту Революции, но Судьба стояла и читала голосом, полным мертвых. Что пуля командира Джамбанджи, сына командира Джона Сосо, попала Судьбе, дочери Симисо Кумало, в грудь с левой стороны, толукути прямо в сердце, и вышла с другой стороны – но Судьба стояла и читала голосом, полным мертвых. Что остатки местных, державшихся поодаль, завизжали: он выстрелил! Он убил ее! Безоружную! Командир Джамбанджа только что застрелил дитя Симисо! – но Судьба стояла и читала голосом, полным мертвых. Что ее белое платье стало алым-алым-алым, но толукути Судьба стояла и читала голосом, полным мертвых; и читала голосом, полным мертвых; и читала голосом, полным мертвых; и читала голосом, полным мертвых. И только через две минуты тринадцать секунд после выстрела Судьба дочитала голосом, полным мертвых. И потом поблагодарила. И только тогда упала ничком, толукути с уже затихшим сердцем – в тишине, как внутри семени.
Когда те, кто там был, рассказывали тем, кто не был, что поминки Судьбы проходили в полнейшей тишине, толукути они имели в виду, что поминки Судьбы проходили в полнейшей тишине. Что никто не промолвил ни единого слова никому и ни для чего. Что не слышалась даже молитва, даже похоронная песня. Что не было печальных вздохов, всхлипов. Если и пролились слезы, то молча. Если и надо было что-то сказать, животные смотрели друг другу в глаза, не моргая, пока не доносили и не понимали вне тени сомнений все, что нужно. Что даже дышали в тишине. Что тела двигались с тишиной теней. Что даже когда Глория и ее юные друзья связывали шнурки своих старых кроссовок и забрасывали на электрические провода, они не произнесли ни слова, и что кроссовки взлетели в тихой тишине, и поймали их провода тоже в тишине. Что по соседству, в Эдеме, когда впала в транс Герцогиня и прибыл ослепленный краснейшим гневом Нкунземняма, его страшная ярость была совершенно немой, и встречавшие его барабаны были беззвучны. И что затихли мухи, и затихли тараканы, и затихли комары, и затихли мыши, и затихли птицы, и затихли цикады, и затихли сверчки, и все затихло, просто затихло, толукути тихо-тихо-тихо.
Те, кто там был, рассказывали тем, кто не был, что в разгар тишины Симисо попросила, в тишине, Золотого Масеко прийти с красной краской и кистью, и Золотой Масеко тихо пришел с красной краской и кистью. Затем Симисо попросила Золотого Масеко, все еще в тишине, идти за ней со двора, и Золотой Масеко тихо пошел за ней со двора. И там Симисо долго смотрела на забор, словно слушала его. А потом посмотрела в глаза Золотому Масеко, и оба так и стояли: Симисо смотрела в опустошенные глаза Золотого Масеко, а Золотой Масеко смотрел в убитые горем глаза Симисо, да, толукути Симисо в тишине объясняла Золотому Масеко, что он должен сделать и как, и Золотой Масеко в тишине понял каждое указание. А потом он рисовал в тишине. И Золотой Масеко рисовал в тишине, и Золотой Масеко рисовал в тишине, и Золотой Масеко рисовал в тишине, и Золотой Масеко рисовал в тишине.
А когда Золотой Масеко наконец отступил от стены, на ней осталась красная бабочка, и под ней имя: Судьба Лозикейи Кумало. А рядом – еще одна бабочка, и под ней имя: Бутолезве Генри Вулиндлела Кумало. А рядом – еще одна бабочка, и под ней имя: Номвело Марии Кумало. А рядом – еще одна бабочка, и под ней имя: Нкосиябо Кумало. А рядом – еще одна бабочка, и под ней имя: Нканйисо Кумало. А рядом – еще одна бабочка, и под ней имя: Зензеле Кумало. А рядом – еще одна бабочка, и под ней имя: Нджубе Кумало. А рядом – еще одна бабочка, и под ней имя: Тандиве Кумало. А рядом – еще одна бабочка, и под ней имя: Сакиле Батакати Джордж Кумало.
И вот так появилось то, что скоро станет известно как Стена мертвых. Не успела просохнуть краска Золотого Масеко, как пришли животные и молча рисовали красных бабочек, а под ними писали имена любимых, убитых Центром Власти с тех времен, как Джидада стала Джидадой с «–да» и еще одним «–да». Один за другим животные подходили в тишине, и рисовали в тишине, и писали в тишине, и уходили в тишине. Затем двое за двумя, затем трое за тремя, четверо за четырьмя, пятеро за пятью. Затем – множество за множеством. Сначала – только местные Лозикейи, но соцсети есть соцсети, фотографии стены шарились и трендились, и очень скоро животные стали стекаться из близких и далеких краев. Они прибывали в тишине. И рисовали красных бабочек в тишине, и писали имена своих мертвых в тишине. Толукути имен было много. И скоро каждый сантиметр забора Симисо покраснел от бабочек, от имен мертвых.