Обозников опрокинул в рот воображаемую рюмку и досадливо крякнул:
— Жестковат! Видать, дагестанский. А вчера я отведал пятьдесят граммов медального «Двина». Это, доложу вам, нектар. А вообще человеческое воображение не имеет границ…
Обозников собирался развить свою мысль глубже, но Линяев должен был выходить.
— Э-э, может, налить? — спохватился Обозников.
В коридоре Линяева перехватил редактор выпуска и предупредил:
— Петров заболел гриппом. Вечером дежуришь вместо него.
Линяев вздохнул облегченно. Сегодня нет надобности лгать Алине. Редактор выпуска даровал ему еще один день на раздумье.
В редакции ждал Чернин. На его физиономии было написано все. Линяеву не хотелось верить.
— Не может быть?
— Да, — сказал Чернин. — К сожалению, да.
— Валится передача?
— Киноочерк о книголюбах. Позарез нужны досъемки в станице. Без машины не успеем.
Раздобыть транспорт для внеочередной съемки, когда машины уже распределены, — неосуществимая мечта. Можно вспорхнуть в космос и вернуться живым. Но выдрать у главного администратора машину вне графика — это пока еще фантастика. Удел жюль-вернов.
— Так и есть!
Чернин кивнул на стенку соседней редакции. Там медный бас главного администратора давал исчерпывающую справку:
— Машины в разъезде. Все до единой. Амба!
Сосед-редактор — сентиментальный мечтатель.
— А новая «Волга» в гараже?! О ней забыли! — воскликнул он счастливым голосом открывателя.
Награды за находку не последовало.
— Знаю, — спокойно произнес администратор. — Одна машина нужна на всякий случай. Вдруг всемирный потоп все-таки состоится или еще что, а студия без машины? Я должен за всех думать?
— Попробуем, — сказал Линяев. — У каждого хорошего человека есть слабости.
Он написал заявление:
Только Вы один можете спасти передачу, имеющую важное областное значение и т. д.».
В заключение Линяев скромно попросил машину и подписался. Затем поставил роспись Чернин. Линяев вышел с заявлением в коридор. Остановил бежавшего музыкального редактора.
— Подпиши.
Потом прошелся по всем редакциям и цехам. Администратору принес заявление с двадцатью подписями. Среди подписавшихся был и пожарник. Положил перед Быковым и застенчиво потупил глаза.
— Ох, и подхалимы! Экие подхалимы! Юрий Степанович, от вас такой липы не ожидал! — заворчал администратор. — Вы меня считаете за маленького? Что с вами делать? Передать это сочинение директору? Ну? Ну ладно, берите «Волгу».
— А если потоп? Или что-нибудь еще?
— Сообразим. Голова-то есть на плечах.
— Светлая голова!
— Юрий Степанович, обижусь!
Машину подали к центральному подъезду. Оставалось пройти через неизбежный ритуал предотъездовской неразберихи. Как и полагалось, все искали друг друга. Все куда-то вдруг запропастились разом. Даже неразлучные осветители Орел и Решка оказались на различных этажах.
Линяев бегал за Черниным. Чернин за Линяевым. Оба жаждали оговорить кое-какие изменения в сценарии. Ритуал подходил к концу. Съемочная группа в полном составе влезла в машину. Линяев произнес со ступенек напутственную речь. Постановочники помахали ему беретами. Но машина не шелохнулась. За пять минут до этого заскучавший шофер Вася куда-то ушел.
Каждый из отъезжающих выказал желание сходить за шофером. Ритуал грозил принять форму нескончаемого кругообращения. Поэтому на поиски отправился Линяев. Он обнаружил искомое в просмотровом зале. Вася, раскрыв рот, смотрел детские мультфильмы. Линяев вытянул его за рукав.
После проводов началось великое звонение.
Первым позвонил редактор выпуска.
— Завтра твоя передача об Элюаре. Не сорвешь?
— Окстись! Отшлифована до блеска. Ведущая на «ять», пальчики оближешь!
— Кто такая?
— Новая звезда драмтеатра! Народная артистка Удмуртской АССР или еще что-то в этом роде.
Запершило в горле. Линяев едва успел прокашляться.
Второй звонила Алина.
— Линяев? — спросила она.
Он уловил в трубке ее легкое дыхание и заволновался.
— Я!
— Все в порядке, милый?
— Что ты имеешь в виду?
— Твое особое ответственное задание.
— Ах да! В порядке, спасибо!
— Вечером жду.
— Вечером я дежурю. Заболел Петров. Я дежурю вместо него.
— Досадно…
— Алина!..
— Что ты сказал? Повтори! Я слышала только имя.
Он молчал. Ему достаточно было произнести ее имя.
— Повтори, что ты еще сказал?
Он произнес ее имя, и оно включало в себя больше смысла, чем сотни слов. После него не стоило открывать рот. Все, что бы он ни произнес дальше, было бы бледным и никчемным. Пусть она поймет это.
Алина вздохнула.
— А завтра занята я. Опять выезд. Тоже день отсрочки!
— Позвони послезавтра. Целую!
— Ты говоришь из автомата?
Он беспокоился за нее. Он еще ничего не решил и поэтому берег ее репутацию. Алина хмыкнула.
— Я выгнала заведующего. Он бродит за дверью. Но я могу повторить и при нем. Хочешь?
— Пока нет. Целую!
Он не мог уйти от мыслей. Страус и тот приспособлен лучше. Он бы засунул голову в ящик письменного стола или хотя бы в корзину для мусора, и продержался бы какое-то время на иллюзиях. Ему — человеку — нужно решать.
Снова зазвонил телефон. Линяев снял трубку. В трубке кто-то квакал.
— Вы лягушка?
Опять кваканье. «Разыгрывают ребята», — усмехнулся Линяев.
— Заколдованная царевна набивается в дикторы? Ну-ну, поквакайте. Бородавки у вас в наличии? Без бородавок не берем. Имейте в виду.
Кря-кря! Стук. И мужской голос:
— Я супруг Изабеллы Филипповны. Она только что говорила с вами.
Линяев вспотел. Изабелла Филипповна — народная артистка и ведущая в передаче об Элюаре. Та самая, что на «ять».
— Извините!
— Нет, нет! Это вы ее извините. Она не придет на передачу. Она простудила горло. Как вы сами поняли… вернее, не поняли…
— Вы с ума сошли! — возмутился Линяев. — Передача объявлена на завтра! Что же делать прикажете?
— Приказываю отнестись стоически. Жизнь полна казусов, — философски заметил супруг Изабеллы Филипповны и положил трубку.
Линяев в бессильном гневе смотрел на телефон. В черной сверкающей поверхности вытянулось и перекосилось его лицо. Такую традиционную форму принимает физиономия каждого редактора, когда срывается его передача.
Случаи срыва передач наблюдались в каждой редакции. Есть причины, с которыми ничего не поделаешь. Поахает начальство и заменит передачу. Любой редактор сейчас бы пошел к директору: «Так и так, причины объективные». Любой редактор, но только не он. О нем тогда кто-нибудь скажет в курилке, выпуская клубы дыма:
— Сдает наш Юрий Степанович, сдает бедолага!
Там же, в курилке, найдется и защита. Но фраза уже будет произнесена. Она зачеркнет его усилия быть, как все. Право считать себя здоровым ему дается труднее, чем другим.
Поэтому он должен спасти передачу. Он найдет актрису, которая выучит текст за оставшуюся ночь.
Линяев прогрохотал вместе с трамваем до центра. На каждой остановке трамвай распускал нижнюю губу и шипел отдуваясь. «Но-но, голубчик, — мысленно подбадривал его Линяев, — но-но, допотопное страшилище!» На поворотах трамвай натужно визжал, вытаскивая громоздкое, неуклюжее тело.
В театр он угодил в разгар репетиции. Актеры его знали давно. Его жена была актрисой этого театра. Сам он в бытность студентом подрабатывал здесь же в качестве рабочего сцены.
— Шагает телевизионная башня! Ишь, переставляет свои металлические конструкции! — возвестили в крайней гримерной.
У входа на сцену он поймал первую героиню театра. Она пробовала грим — ее лицо блестело от вазелина. Он цепко держал ее за локоть и объяснял суть дела.
— Юрий Степанович, голубчик, у меня новая ответственная роль, — отбивалась первая героиня.
— В чем задержка? — гаркнули из темного зала.
Линяев отпустил ее локоть. Героиня вылетела на сцену с воплем: «Я согласна на все!» Увы, это относилось не к нему.
Ему не везло. Вторая героиня занята в завтрашнем спектакле. У третьей — день рождения.
Линяев слонялся по театру, словно барс, высматривающий добычу.
Прыжок!.. Впустую! Пятая актриса обижена на телевидение. За что? Она оскорблена вдвойне: телевидение даже не знает за что?!
Жалобное урчание… Еще прыжок!.. Шестая взялась вести драматический кружок в педагогическом училище. Завтра первая репетиция.
Педагогическое училище! Что-то необычное записано у него в блокноте насчет этого училища. Посмотрим. Вот запись: «Оля Синеглазова. Молодец. Прическа. Любовь к искусству».
Оля Синеглазова. А глаза-то у нее черные. Продолговатые. Умоляющие. И, знаете, требовательные.
Он и Чернин тогда заявились в училище на спектакль драматического кружка. Кто-то позвонил Линяеву, что спектакль получился недурно, и вот они заявились. Им нужен был добротный самодеятельный спектакль, такой, чтобы не грех было показать по телевидению.
Когда они раздевались в кабинете завуча, им поведали забавную историю о том, как учащаяся Ольга Синеглазова постриглась, чтобы сыграть мальчишку. У нее была роскошная модная прическа, а теперь — куцый ежик.
На спектакле они затосковали. На фоне декорации маячили беспомощные манекены и затвердевшими голосами декламировали текст пьесы. И только когда на сцену врывался вихрь в обличий черноглазого стриженого подростка, сердце Линяева немного отходило.
Подросток тормошил партнеров. Его тоненькая изящная фигурка носилась по сцене, призывая товарищей к дерзновению. Его жесты кричали: «Ну, что же вы? Ведь это искусство!» И товарищи пытались что-то делать.
После спектакля Линяев, стараясь не смотреть на лица, сказал, что пока они ничего не обещают. Он и Чернин еще посоветуются.