— Хочешь, достану тебе холодильник? — вдруг предложил Ложкин.
Но Линяев был начеку. Он знал, что стоит обещание Ложкина. Ложкин еще год назад посулил достать паркеровскую авторучку, механическую бритву «Спутник» и машину первосортного угля, хотя Линяев уверял, что у него газ и уголь ему ни к чему. Но пришлось дать согласие. Тем более, что он ничем не рисковал — Ложкин обычно не выполнял обещанного. Зато отказы его обижали, потому что он предлагал от души, искренне. Теперь к легендарной авторучке, бритве и углю Ложкин хотел добавить мифический холодильник. Но Линяев уже ученый.
— Спасибо. Не трудись. У меня есть холодильник, — торопливо соврал Линяев.
— Вероятно, паршивый? Не волнуйся, я достану отличный «ЗИЛ», — сказал Ложкин.
— Вот-вот. У меня и есть «ЗИЛ». Самый настоящий. Отличный «ЗИЛ».
— А-а… — ревниво протянул Ложкин. — А то смотри. Достану еще один. — И по глазам видно: опять ищет, что бы все-таки сделать Линяеву приятное.
Линяев совершил отвлекающий маневр.
— Кстати, сегодня художественный совет. Посмотри мой сценарий, может, скажешь пару слов в защиту, — сказал Линяев и протянул сценарий.
— Да что я тебе и так не верю, что ли? Ты же не новичок! — возмутился Ложкин и попробовал было улизнуть.
— А ты все же посмотри, — настойчиво попросил Линяев.
Ложкин взял сценарий, сел в кресло и, негодуя, принялся листать.
— Ну, что я говорил? Превосходно! — сказал Ложкин, возвращая сценарий, и, продолжая негодовать, вышел.
Позвонила Алина. Она говорила долго и сбивчиво. И про статью какого-то Вознока и про фильм «Баллада о солдате». И еще про что-то. Линяев ничего не понимал, но слушал с наслаждением. Что бы несусветное она ни молола, все для него почему-то было неимоверно важным. Он готов слушать без конца.
— Тебе все это неинтересно, — призналась Алина в заключение. — И, вероятно, сейчас ужасно некогда. Но мне нужен был предлог. Я хочу тебя видеть. Ты зайдешь вечером?
— Моя милая бюрократка, — рассмеялся Линяев. — Нельзя ли без волокиты? Если бы ты и не звонила, я все равно бы нахально пришел.
В дверях показалась голова секретарши и позвала на художественный совет.
— До вечера, — сказал Линяев и нехотя положил трубку.
Члены художественного совета расселись вдоль стен директорского кабинета. Линяев занял место рядом с Черниным и осмотрелся. Между телевизором и сейфом развалился Ложкин. Он поймал взгляд Линяева и по-приятельски подмигнул. Линяев кивнул в ответ, Сегодня должен обсуждаться его новый сценарий, но это его не волновало. Обсуждение обычное, какие бывают каждый четверг.
— Ну-с, — сказал директор, — сегодня на повестке дня сценарий Юрия Степановича. Кто желает высказаться?
— А что рассусоливать? — пожал плечами сельскохозяйственный редактор. — Тут ясное дело. Принять — и все. И пусть режиссер готовит передачу.
— Я тоже думаю: сценарий готов. Предлагаю перейти к следующему вопросу, — подал голос главный редактор.
— Я согласен с вами: Юрий Степанович — мастер, — директор смущенно улыбнулся. — Но для формальности надо бы. Для протокола, так сказать.
— Я скажу.
Ложкин поднялся и опять подмигнул Линяеву.
— Я думаю, сценарий слабоват и кое-где написан левой ногой. — И Ложкин принялся громить сценарий. Он осудил замысел автора и выразил опасение, что сценарий вообще нетелевизионен. Ложкин закончил речь и сел, не забыв снова подмигнуть Линяеву. Линяев смотрел на Ложкина, ничего не понимая.
— М-да, — озадаченно произнес директор, — может, нам действительно нужно разобраться?
— Признаться, и у меня были некоторые сомнения, — сказал главный редактор. — Но я виноват, счел их незначительными. Однако товарищ Ложкин лично мне открыл глаза. Ошибки в сценарии Юрия Степановича, теперь вижу, весьма существенны. Более того, они стали тенденцией в его работе.
За ним слово взял Чернин, обрушился на Ложкина, у Федосова он потребовал, чтобы тот расшифровал своя намеки, и тут началась катавасия. Вообще-то никто, кроме Ложкина, против не был. Но музыкальный редактор все же посеял зерна сомнения. Замутив воду, он довольно потирал руки и строил Линяеву многозначительные гримасы.
Наконец, после долгих дебатов сценарий был принят. Потом, когда закончился худсовет и Линяев вышел в коридор, его догнал Ложкин и весело хлопнул по спине.
— Я же тебе говорил: не сценарий, а конфетка. Каждый из нас подпишется под ним, не моргнув.
— Слушай, как тебя понять? Вначале ты говорил одно, потом другое. Теперь возвращаешься к первому? — спросил Линяев.
Ложкин заговорщически повел Линяева в сторону.
— Если бы я похвалил, сразу началось: «Вот друзья», «спелись», «кукушка, понимаешь, хвалит петуха» и тому подобное. Теперь амба! Все видели, что у нас с тобой дружба дружбой, а служба службой. Понял? Считай, что мы ловко усадили Федосова в лужу. Он-то от меня этого не ждал. Я видел по его глазам.
Линяев не нашелся что возразить. Только качал головой: ну и Ложкин! Ну и ну! Когда же он иссякнет, этот Ложкин?
— Да, забыл. Я достану тебе потрясающее лекарство. Какое-то хитрое название. Но я достану.
— Сделай милость, не доставай, — строго сказал Линяев.
Ложкин сообразил, что коснулся он открытой раны, и настаивать не стал. Будто что-то вспомнив, засеменил в сторону аппаратной с криком: «Когда это кончится? Опять перепутали пленку!»
Линяев зашел в свою редакцию и увидел Алину. Присвистнул.
— Каким образом, сударыня?
— Отпустили раньше, а деться некуда, — виновато объяснила Алина.
— Так, так. Но, а как же вы проникли без пропуска?
— Очаровала охрану. Там такой бородатый дядечка, я улыбнулась нечаянно, он и пропустил, — в ее голосе нарастало чувство вины.
Линяев стукнул по столу.
— Черт возьми, я понимаю этого бородатого!
Он воровато оглянулся на дверь и обнял Алину. Она обиженно отстранилась.
— У меня новое платье! Ты не заметил?
Это, конечно, непозволительный просчет. Тут не помогут самые веские оправдания. Ссылки на рассеянность и даже слепоту покажутся просто смешными. Это надо прежде всего чувствовать. Вернее, предчувствовать, когда она еще идет где-то там, по городу, что на ней новое платье. Так устроены женщины. Линяев это знал и, не раздумывая, покаялся:
— Виноват!
Минут десять они молчали, только сидели, разделенные письменным столом, улыбались и смотрели друг на друга.
— Час назад Мыловаров принес свою повинную голову, — сказала Алика, — поведал, как с похмелья наговорил тебе всякой чепухи. Не придавай значения его болтовне.
— Это моя вина, — возразил Линяев, посуровев.
— Теперь ты бьешь себя в грудь… Надо было мне развестись сразу. И я, поверь, перевела на заявления не одну пачку бумаги. Но стоило только представить, какая польется грязь в суде… Впрочем, и это ничего не решает: разведена я или нет. Все равно, если ты журналист-женщина, найдут, каких на тебя навешать собак… Ну да что я разнюнилась. — Алина улыбнулась. — На моем месте радоваться надо. Я все-таки тебя нашла. А многие так и не находят. Так что я счастливейшая из женщин. Но сколько без тебя пропало напрасных лет! Как это несправедливо!
— Ты твердо уверена, что я — он самый, тот, которого ищут?
— Абсолютно! Ты единственный, и потому ошибка исключена. Поздно ты забеспокоился, Линяев, ты уже мой!
Линяев окончательно понял, что теперь, если все-таки наступит необходимость прощаться с жизнью, делать это ему будет значительно трудней, чем до знакомства с Алиной. Но он так же глубоко был уверен, что не жалеет об этом. Он тоже искал ее, Алину, и вот нашел. При всем при том он тоже счастливчик. И ему повезло, а другие ищут до сих пор.
Ему еще оставалось закончить кое-какие дела. Пока он бегал по студии, Алина терпеливо ждала. Потом они зашли в детсад к малышу.
— Правда, он похож только на меня? — уверенно спросила Алина, ероша волосы мальчика.
У малыша чужие синие глаза, чужой короткий нос и совершенно непохожий рот, большой, толстогубый и улыбчивый. Но Линяев, не колеблясь, подтвердил:
— Да, похож, и только на тебя.
Он не кривил душой. Это в самом деле могло быть так. При чем тут глаза, нос и уши, если существуют более тонкие черты похожести. Алина — мать, и не ей ли лучше знать, на кого из двоих похож малыш. Впрочем, она и не ждала другого ответа.
Малыш вскарабкался на плечи Линяева, мать, заметно волнуясь, следила за их лицами, готовая принять меры, если между ними, самыми дорогими, начнется разлад. Но они отлично обошлись без нее. Установили контакт без ее помощи. Шумели и хохотали в один голос. Линяев, конечно, продемонстрировал коронный номер с раздвигающейся шеей, а малыш пялил глазенки, будто видел впервые.
Когда начало темнеть, они отвели малыша к воспитателю и направились в городской парк. Парк был еще закрыт. Его пока готовили к сезону — копали, чистили и красили. Им долго пришлось искать лазейку в свежеокрашенной ограде. Лазейку нашли, но Алина все же задела рукой зеленую краску. Тогда они побежали по сырым аллеям в центр парка, где находился пруд. Алина черпала ладонью воду, терла краску носовым платком, Линяев устроившись рядом на камне, осматривал осиротевший пруд, покрытый прошлогодними листьями, небольшой голый островок с опустевшими будками для черных лебедей. Летом здесь ярко и пестро, будто на ярмарке. По воде шныряют лодки и хлопают плицами водяные велосипеды. А в густом кустарнике, на острове, истошно кричат диковинные павлины.
Алина прислонилась к серому гипсовому льву, похожему на Николая Второго, и дула на покрасневшие пальцы.
— Дай погрею.
— Уже тепло. Ну, побежали!
Она побежала к искусственной горке. Линяев пустился за ней, но бежать ему было трудно. Он замедлил шаг.
— Ну, что же ты? Лови! — крикнула она нетерпеливо и козой запрыгала вверх по ступенькам. На горку.
Ему стало неловко. Все-таки мужчина. Надо поднажать. Он опять побежал и, тяжело отдуваясь, забрался на верхнюю площадку. Алина посмотрела на него с тревогой. Он состроил уморительную гри