Потом вернулись утомленные друзья, устроили привал.
— Трубач здесь толковый, а ударник тютя. Еще ни разу не подбросил палку вверх. Вот в клубе водников ударник да! Кидает палки до луны и ловит, точно вратарь. Яшин, — сказал Андрюша, отдуваясь.
— А это массовик Алеша! Его так и зовут: «Алеша, не разбейся о работу», — добавил он и указал на пухлого мужчину, сидевшего в окружении женщин на соседней скамейке.
Когда все тут закрутилось до предела, сливаясь в сплошное пестрое пятно, я услышал женский голос, беспомощно сказавший:
— Отстаньте!
Он прилетел из глухой аллеи и был очень слаб в этом гаме. Его я скорее почуял сердцем, чем уловил ушами.
Но раньше поднялся Андрюша. Я еще только вставал со скамейки, а он уже был там и держал неравный бой.
Когда я подоспел, он лежал темной грудой на земле, а они топтали его ногами. Ко мне повернулся здоровый парень, как будто я был чудак и пришел за конфетой.
— Сюка, — только и сказал он.
Я вовремя ткнул его в солнечное сплетение. Он свернулся в дугу, можно подумать, надорвал от смеха живот.
Тогда второй, его соратник, решил узнать, в чем дело, и отвлекся от своего занятия. Я быстренько предложил ему крюк по скуле, излюбленный удар из полузабытой юности. И хотя наши вкусы не совпали, у соперника не было выбора. Он промямлил что-то неразборчивое и сбежал, натыкаясь на сосны. Его приятель умиротворенно брел поодаль, опираясь на крепкие стволы, а мы остались наедине со спасенной.
Мы помогли Андрюше подняться на ноги. Его успели изрядно помять, он трогал челюсть, стараясь вернуть ее на прежнее место.
— Ну, с первой удачей! На этот раз ты не промахнулся и выбрал точную цель, — сказал я Андрею.
— Куда там, — произнес он уныло. — Что толку из этого. Главное сделал ты. Я бы их упустил без тебя. Такой я невезучий.
— Для начала и это неплохо, — сказал я, желая утешить дебютанта.
Но пора было заняться спасенной.
— А ваше самочувствие? И что, собственно, произошло? — спросил я у девушки.
— Спасибо, ничего. Они не успели. Немного разве больно локоть — так он ухватил. И я не знаю как отблагодарить. Просто слов не хватает, — ответила спасенная без особого подъема, но я тогда вообразил, будто у этой девицы несгибаемый характер.
Она, выходит, шла от платформы домой, тащила авоську с продуктами, свернула в парк, и тут привязались эти двое, они топали следом и, толкая друг друга в бок, налаживали светскую беседу.
— Какая девочка! — говорил один, двигая приятеля локтем.
— Такая девочка и одна, — вторил его дружок.
А в темной аллее они обнаглели и стали делать самые неприличные предложения. Потом один ухватил за плечо. И она боится представить, что случилось бы дальше, не подоспей на помощь Андрюша. Он бросился, будто благородный, отважный лев…
Андрюша рассеянно пожал плечами, мол, было бы о чем говорить. Лесть отлетела от него рикошетом и пропала во тьме. Он казался подавленным, и мне пришлось взять бразды этой истории в свои руки.
Я окликнул Женю, она подошла, лицо ее было безразлично усталым, словно целый вечер она покорно ожидала, когда ее муж ввяжется в очередную драку и получит привычную дозу шишек. И теперь это свершилось, все позади — на сегодняшний вечер хотя бы, — можно отдохнуть до завтра.
— У нас-то в клинике культпоход в оперетту. Снова надо что-то врать, Противно. Ведь не скажешь про синяки, правда? А что подумают опять соседи, так лучше провалиться в землю!
Короткая сентенция предназначалась не Андрюше, а мне. В надежде на сочувствие мое.
Она сказала это, когда ее муженек отошел на освещенное место и принялся чистить брюки от пыли и сосновых игл. А я не знал, что ответить. Тут надо было ей поддакнуть, потому что она была по-своему права, и в то же время поддержать Андрюшу, не уступая в наших принципах ни на йоту, ибо мы по-своему правы чуточку больше. И это было сложной задачей. Женщины порой не понимают простых вещей, присущих мужчинам по самой их природе. В силу чего, не знаю, но это бывает частенько.
Пока я сказал:
— А вы на других не смотрите, судите сами: так ли поступает ваш супруг. Ну, как положено честному человеку, или иначе. Как делают мерзавцы, что ли.
— Я устала судить. Сплошные примочки! Мы же не на войне, правда? И нельзя жить без соседей. А им каждый раз долби одно и то же. Они кивают — мол, понимаем. А по глазам заметно: не верят ни черта. И потом хмыкают у себя и бог знает что разносят по поселку, — сказала Женя.
Она посмотрела на спасенную — ну, а что, мол, скажешь ты, из-за которой все и приключилось.
— Да, нехорошо, когда пренебрегают общественным мнением. Это не доводит до добра, — подтвердила спасенная с вежливым равнодушием.
Она стояла безучастно, и у меня мелькнула нелепая мысль, не подоспей мы, ей-то, в общем, было бы все равно, что бы потом случилось.
— И вот так он каждый раз, — сказала ей Женя с упреком.
— Он очень смелый. Робин Гуд, — ответила та без всякого выражения.
К нам вернулся Андрюша, и мы замолкли. Но к последней фразе он успел, к тому, что он отважен и вылитый Робин Гуд. В глазах его при этом мелькнуло что-то похожее на интерес и погасло, будто в темный колодец упала зажженная спичка.
Мы проводили отбитую пленницу домой, и только здесь у столба с фонарем разглядели ее хорошенько. Прежде всего она не имела ничего общего с традиционными красотками, которых то и дело спасают, рискуя здоровьем. Это было бесцветное создание с невыразительным лицом. И своим полным безразличием к собственной судьбе она нам отравляла заслуженную гордость освободителей.
— Ну что? Будем знакомы? — предложил Андрюша, немного отходя, и начал показывать пальцем, как при детской считалке: — Женя… Василий… Андрюша… А вы?
— Наташа, — промямлила она, будто выдавила из себя нечто, не имевшее ни цвета, ни запаха.
— Очень приятно, — отметил Андрей.
Она была в поселке новым лицом, появилась всего как неделю назад.
— Вообще-то, — сказала она принужденно, будто ее пытали, — дача куплена еще зимой, отцом, — и фамилия известного художника прозвучала в темноте, точно голос фанфар без всяких Наташиных усилий. Однако в ее исполнении это был всего лишь унылый звук, лишенный вдохновения. Так вот, ее отец приобрел эту дачу зимой и долго с ней возился, перекраивал на свой манер, и теперь прикатило семейство.
— А почему у вас раньше не было дачи? Почему она вам понадобилась именно теперь? Вот сейчас? Не хватало денег? Ну да? При таком-то папе? Его картины висят в каждой столовой! — вкрадчиво спросила Женя.
— Дача у нас была. В Лесной. Целых два этажа. Но там сыро, и мы перебрались сюда. Из-за меня, — вроде бы посетовала Наташа, но ей-то явно было все равно: переехали или нет, а если переехали, то кто тому причиной.
В это утро я спал допоздна. Наступило воскресенье, и можно было раскошелиться на длительный сон. Точнее, кое-что предстояло обдумать, и под этим предлогом мне удалось позволить себе выходной.
Я знал: это первый и последний день за все лето, который выпал мне нечаянно, как отдых. Когда мы покончим с нашей работой, их будет просто уйма, свободных дней. Хочешь — возьми целый отпуск на двадцать четыре дня. И швыряй их направо-налево. Или лучше всего уволиться и переехать в другой город. Но тогда будут слякоть и дождь. А летом этот день единственный, и его провести надо было тщательно, обсасывая каждую минуту. Я хотел разделить эту блаженную трапезу с женой, но не успел дозвониться в субботу.
— Она уехала к Насте. В Сорокино, — сказала ее подруга.
Настя тоже ее подруга. Ей, видно, скучно без меня, моей жене, и она поторопилась с поездкой.
Тогда я взялся за отдых один, сначала полежал с закрытыми глазами, потом целую эру вставал, одеваясь обстоятельно, бродил по комнате, лениво искал детали туалета, которые специально разбросал накануне, — ходил вчера, точно сеял.
На завтрак я решил проследовать прусским шагом, оттягивая носок, мимо хозяйской дачи. Короче было бы наискось, тропинкой через поляну, и здесь лежал мой обычный путь. Но сейчас я обладал несметным количеством времени, и мог себе позволить посорить часиком-другим, так вот пригоршней, загребая из кармана минуты.
На своей террасе кейфовали хозяева, попивая чай.
— Милости просим, — позвала старая балерина.
— Спасибо, спасибо, — сказал я, важно раскланиваясь, — но я бы прошелся еще. По воздуху для моциона.
— Была бы честь предложена. Смотрите.
Старуха источала добродушие. Едва я сделал шаг и поравнялся с террасой, она окликнула вновь.
— Василий Степанович, — произнесла она. — Вы встречали что-нибудь подобное? Этакого труса?
Старуха указала на Андрея. Она подняла рюмку с белой и держала ее двумя пальцами за шейку высоко над перилами.
— Ему двадцать два, а он до сих пор ни капли. Ну, там вареный лук или морковка, еще можно понять, но это… — Она шутливо покачала головой, словно не веря. — Между тем для аппетита… мм… — Она блаженно прикрыла глаза.
— Я и без этого ем за двоих, — перебил Андрюша, защищаясь от рюмки ладонью.
— Господи, выпей, и она отстанет, — засмеялась Женя.
— Но я не хочу, — возразил Андрей. — Не хочу, и баста! Дрянь она, наверное, несусветная, ваша водка.
— И какой ты после этого мужик? — изумилась старуха. — Дрянь, говорит. Есть немножко горечи, что правда, то правда, а страшного ничего. Верно, Василий Степанович?
Разговор проходил на веселой ноте, но в голосе старухи пробивалось легкое недовольство.
— Разумеется, страшного нет. Но коли он… — начал было я, лениво опираясь на яблоню, у меня времени пропасть, и пусть это видит каждый. — Но коли он… — сказал я, делая округлый жест свободной рукой, жест показывал широту и вольный полет моей мысли, ее задумчивое парение над этим миром.
Но старуха быстренько вмешалась, пресекла полет.
— Вот что сказал тот бывалый человек, и ты сам это слышал своими ушами, — подхватила она, и мысль моя рухнула подбитой птицей. — Он утверждает то же