— Водка все, — пояснил Карасев. — Кому-то понадобилось, и споили. Дескать, звездная болезнь, нос дерет, установку на игру не выполняет. Выбивается из схемы, в общем. Вот и уравняли!.. Началось с четвертинки, а там под гору поехало само. Хотели малость понизить мой класс. Да кончилось вон чем.
Ну что я мог сказать? Не вернешь и здоровье, и годы. А уж класс и подавно.
— А помните мой дриблинг? — спросил Карасев, затрепетав.
Его дриблинг был незабываем: Карасев, как молния, пронзал все линии защиты, и его атаки частенько завершались голом. Он прочитал это в моих глазах и благодарно кивнул.
— Да, бывало я финтил. Мяч защитнику за спину и… А теперь никому не нужен. Даже в зачуханной команде. Бывает, откроешься на краю, — ну, ребята, дайте пас! — а тебе уже не доверяют. Вся игра мимо тебя. А ты стоишь один, как в тайге… хоть аукай… Или я говорю не то? Так вы оборвите. Мол, хватит.
— Продолжайте.
— Нет, если не то, вы не стесняйтесь. Чего там?
— Я слушаю, слушаю.
— Тогда, может, поедем ко мне? — предложил он вдруг. — Прихватим банок пять и врежем под дых! Чего насухо-то?!
В командировках я сдерживал себя особо, избегая застолий, притворялся больным, хитрил, наживал репутацию столичного сноба, а тут профессиональное любопытство и что-то еще, похожее на солидарность, перевесили благоразумие, повлекли в гости к футболисту.
Он привел меня в скудно обставленную однокомнатную квартиру. Стол, кровать, два стула, — вот и вся мебель. Дух у нее был нежилой, у этой квартиры. Чем-то она напоминала мастерскую — простотой обстановки, что ли. Фото женщины и девочки на блеклых полосатых обоях воспринималось как пришелец из другого мира.
— Жена. Была. Слиняла в другую команду, но я ей не судья, — сказал футболист. — Разливайте, а я подготовлю рабочее место.
Я откупорил бутылку и налил в мытые до новизны стаканы портвейн. Ему полный, себе граммов сто.
Хозяин между тем принес ведро с водой, вытянул из-под кровати деревянную раскладушку, — для гостя на всякий случай.
Он хлопотал деловито, что-то напевал под нос, готовясь к смертельной попойке.
Меня передернуло от затылка до пят, будто прошили ниткой. Уже заранее к горлу подкатила рвота.
— Склероз! — Не знаю, насколько естественно я хлопнул себя по лбу. — Совсем вылетело из головы: должны звонить из дома! Жаль, но придется бежать в свой номер. Иначе жена сойдет с ума.
— Дело семейное. А я тут как-нибудь управлюсь, — заверил футболист.
Он держал в руках чистую сорочку, точно собирался в гроб.
Тошнота унялась на улице, но еще месяца два меня воротило только при виде наклейки…
…«Что же получается? — подумал я. — Если человек пьян, значит, это кому-то нужно? Он бредет, хватаясь за стены и падая, беспомощный, аки былинка, мускулы и мозг его, точно вареное волокно, делай с ним все, что угодно. А если он не пьет, найдется нечто другое. Слабость! Ищите у человека слабое место, и он ваш!.. Вот так-то. Мы-то мечтаем, ищем, а исподтишка плетется против нас тихий заговор. Змея ползет украдкой по икрам и бицепсам, обвивает шею железной петлей. И мы уже Лаокооны!»
Мои мысли перебил вопль:
— Андрей! Где Андрей?
Это крикнула Женя, высунувшись в окно со спицами и клубком шерсти — кукушкой в старинных часах.
— Он пошел в кабак. Он решил посидеть над рюмашкой, — известила балерина голосом шталмейстера. Она воспряла духом.
Я торопливо вмешался:
— Женечка, не бойтесь! Андрей пошел погулять. Разомнет немного мышцы и вернется домой, трезвый, как стеклышко.
— Ну, ну, знаем мы эти разминки, — сказала балерина и улыбнулась мне, будто мы с ней снова были сообщниками. Прикрикнула на Женю:
— А ты чего ждешь? Не знаешь, что делают бабы, когда пьют их мужики? Ступай за своим пьянчугой. Небось он уже спит под забором. Нарезался в лоскуты!
Женя исчезла, вынырнула на веранде и, сбежав по ступенькам, заторопилась по Андрюшиным следам, гулко стукнула калиткой.
Я приподнялся, решив пересесть ступенькой выше.
— Это нечестно! — заволновалась старуха, неверно истолковав мое движение. — Он должен выбрать сам! Он не маленький!
Она права: человек такое решает сам, без нянек.
— Хотите знать, с чем вернется Андрей? Могу поведать, — предложил я вдруг даже для себя.
— Ага, вы оракул? Ну, ну, выкладывайте. С чем? — иронически поощрила старуха.
— Он принесет провод. Распахнется калитка, и перед нами предстанет ваш зять! Еще не остывший от борьбы. А в руке он будет сжимать конец проводки, как удавленную гадюку. Андрей направится к нам, а провод поползет за ним в калитку, и хвост его так и останется там, где-то на улице.
— Какой еще провод? — забеспокоилась балерина. — И зачем ему провод? У нас этого барахла полон сарай.
— Этот провод особый. Андрей сорвет его с зарытьевской ограды. Если уже не содрал… Зять подойдет и молча бросит к вашим ногам и провод, и целехонький трешник!
— Выдумали все. Это, видать, страницы из ваших рассказов. — Балерина с облегчением вздохнула, точно сбросила с возраста груз лет в десять.
Вот это новость! О моих неуклюжих занятиях высокой прозой известно только жене. Но между Тосей и балериной десятки километров железной дороги плюс тысячи верст незнакомства. Значит, хозяйка в мое отсутствие шарит на столе. Я представил, как она хмыкает, пробегая взглядом то, что и сам иногда перечитывать стесняюсь, и мне стало не по себе.
— Я не роюсь в чужих бумагах. — Она высокомерно усмехнулась, каким-то образом проникнув в мои мысли. — Меня просветила ваша жена. Милая, между прочим, женщина. Так и гордится вами. «Мой муж и рассказы, между прочим, сочиняет», — это ее почти доподлинные слова. — Встретив мой недоуменный взгляд, балерина молодо засмеялась. — Откуда я знаю Тосю? Так вроде бы ее зовут? Не буду мучить вас загадками, хотя есть соблазн. Но сейчас не до этой роскоши. Короче: помните, вы спросили: не появлялся ли кто, пока вы работали… запоем? Я сказала о женщине, которая искала какого-то Иванова. Это и была ваша Тося. На самом деле ей нужны были вы. Когда я ее увидела, она уже стояла вон там. — Балерина указала на яблони, росшие посреди участка. — «Я, говорит, ищу Иванова». А сама на ваши окна зырк-зырк! «Вы бы фамилию придумали другую, — говорю. — Что-нибудь пооригинальней. Ну, скажем: «Не здесь ли случайно живет Петин?» Она молодец, не обиделась. «Я, говорит, такой вас и представляла». Уу, негодник, что вы обо мне наговорили?
Если б я помнил!
— Так и быть. Я тоже не в обиде… Словом, мы поболтали всласть! — закончила балерина. — Так что, пишите свои рассказы, романы, а в жизни все равно выйдет по-моему.
— Да. Пятерых вы споили, добились своего. Хотя не пойму: ради чего? Пьяница — тип малоприятный, даже если он и добрый малый. Или у вас слабость к алкоголикам?
— У вас злой язык. — Она якобы благодушно погрозила пальцем. — А сначала, признаюсь, я не поверила… Ну будто вы писали сатиру… Пьяный муж, конечно, доставляет много хлопот. Но что-то мы всегда приносим в жертву. Я — женщина, и, как все женщины, слаба. А мой отец, скромный капельдинер, которого мог обидеть всякий кому не лень… Мой маленький тщедушненький папочка любил говорить: «Если ты слабей, бей первым. Разбираться, кто прав, виноват, будешь потом». Говорил он это не мне, девчонке, учил мужчин, таких же бедолаг, как сам. Но я запомнила его урок… Была прилежной ученицей. И в юности, говорят, подавала некоторые надежды, танцевала в «Дон Кихоте» одну из дриад и имела будто бы смазливую мордашку. Словом, обращала на себя внимание. Ну и, как водилось в таких случаях, упоминания в газетных отчетах… мол, «и была мила юная такая-то», и букеты цветов в гримерную… не в свою персональную, в коллективную… до персональной я так и не доросла. Мой первый супруг — баритон — был добрым, но чрезвычайно вспыльчивым. Ревновал меня к каждому присланному цветку, к третьеразрядному репортеру в засаленном пиджаке. Однажды он не сдержался, хлестнул меня ладонью по щеке, и от этого ему, видать, полегчало. С тех пор муж занимался психотерапией, срывал на мне настроение. Бил даже, если ему в этот день не удавалось взять верхнее соль… Тогда-то я и вспомнила слова бедного папы и стала бить первой… Не кулаками, конечно. Вы понимаете… С тех пор мой баритон стал безобиден, как пудель… Да разве я одна?.. Вспомните посылку от вашей жены.
— Жена-то здесь с какого бока? — ощерился я, чувствуя неладное.
— Верно, Тося с не того бока. Она вас не боится. Она боится вас потерять.
— Извините, Ирина Федоровна, но вы не понимаете, что говорите. Это же полная чушь.
— Я «не понимаю». Я знаю. Человеку иногда хочется излить душу, а некому. Вы с Тосей живете без друзей, как англичане: мой дом — крепость, и в нее посторонним ни-ни. Вот она и выложила мне все, словно своей бывшей дуэнье.
— И что же еще она могла вам открыть? Такого-этакого? — спросил я, может, с преждевременной усмешкой. — От меня-то у нее секретов нет. Во всяком случае до сих пор не было, — произнес я, может, чересчур самодовольно.
— Выходит, были, — усмехнулась старуха, отражая мой выпад. Мы скрестили свои усмешки, точно шпаги. — Ваша Тося, чуткий Василий Степанович, трясется от страха. И уже какой год! Боится, как бы вы ни удрали к даме, способной одарить вас дитем. Мол, ваша жизнь без ребенка пуста. По мнению Тоси все женщины мира, включая наш поселок, только и мечтают, как бы сделать ее Васеньку, Василька или еще как там… счастливым папашей. — Она задержала взгляд на подушке моего живота. — Скажете нелепость? Я тоже так думаю. Но для Тоси вы первый красавец! Дуглас Фербенкс!.. Она и поит вас отворотным зельем. Потому что ни одна баба не позарится на пьянчугу. А ей вы годитесь любой! Так-то, Василий Степанович, вы рвались к правде, а она вон какая!
Я взлетел с крыльца и, ничего не говоря, ринулся по тропинке, в глубины участка.
— Не дождались? А как же ваше предсказанье? — насмешливо крикнула старуха. — Она праздновала победу.
— Сбудется, сбудется! — отпарировал я, не сбавляя шага.