Малыш в интернате, значит, она живет одна. Он войдет в ее комнату. Но она не пустила Линяева к себе. Он пробовал исправить положение остротой. И сострил, пожалуй, первый раз в жизни по-настоящему. Но острота не помогла.
Они стояли в подъезде. Она протянула руку. Он пожал ее.
— Я посижу минут десять и уйду.
— Нет, — твердо сказала Алина Васильевна. — Нет, нет!
— Соседи?
— При чем здесь соседи? Просто время для визита позднее. До свидания, Дядястепович!
Она высказала это, дружелюбно улыбаясь. Закрыла за собой дверь. Прогремела замками и растаяла где-то в глубине квартиры.
Он остался один и подавленно смотрел на дверь. На дверях звонок. Под звонком дощечка, сообщавшая, к кому сколько раз нажимать кнопку. Фамилий на дощечке восемь. Желающие позвонить последней фамилии должны нажать кнопку восемь раз. Когда звонят, вся квартира, вероятно, замирает и считает звонки.
Он хотел нажать кнопку, но раздумал и вышел на улицу. Стало тоскливо. И моментально за него взялось «оно», караулившее удобный момент. Он слишком устал, чтобы сразу оказать сопротивление. Для зачина «оно» взялось за его бронхи. Он зашелся от кашля.
Получив передышку, Линяев повернул к ближайшему ресторану. Он выпьет черного кофе, передохнет и тогда покажет, что с ним связываться — дело рискованное.
Кофе согрел и успокоил бронхи. Приободрил. Линяев отважился на большее — и заказал лангет И в придачу салат.
Слабость еще давала себя знать. Но он опомнился от коварного нападения. Теперь можно подвести итоги. Он жив и день все-таки провел, как положено полноценному человеку. Это его победа. Счет в его пользу. Сегодня он сделал уйму дел, нашел оригинальную форму для передачи о Маяковском. А главное — поухаживал за женщиной.
Не каждому мужчине выпадает счастье ухаживать за такой женщиной.
А телезритель Лопатин слал письмо за письмом, критически откликаясь на каждую передачу. Можно подумать, все серьезное в искусстве и литературе вызывало у него аллергию. «Кому нужен ваш Гете? Я вкалывал всю неделю, и потому покажите мне «Сильву», тогда и отдохну», «На что тратите народные деньги и даром едите наш трудовой мозолистый хлеб?» Линяев морщился, но отвечал: «Уважаемый товарищ Лопатин!» Таков был порядок: отвечать на каждое письмо. И изволь еще выказывать уважение. Да и попробуй отмолчись, когда под текстом сияет титул: «заслуженный ветеран труда». Так Лопатин втянул Линяева в регулярный обмен почтой, они переписывались точно родственники, ведущие давний семейный спор. Наконец, Линяев исчерпал все мыслимые доводы в пользу искусства, и, решив во что бы то ни стало поставить на этом эпистолярном общении крест, пригласил Лопатина в студию. Авось человек увидит, как мы тоже вкалываем до седьмого пота, может, тогда кое-что и поймет, — рассуждал Линяев. «Таким образом у Вас будет возможность высказаться со всей свойственной Вам принципиальностью прямо нам в глаза», — писал он, заманивая Лопатина в ловушку. Припудренное лестью предложение привело телезрителя в восторг, но он, сукин сын, и тут повернул все по-своему. «Если Вы желаете поучиться уму-разуму со мной с глазу на глаз, то приезжайте ко мне сами. Я человек старый, больной, ветеран, можно сказать, весь в трудовых ранах, а Вы, судя по тому, как совсем не понимаете интересы общества, еще совсем молодой. Вот и садитесь в трамвай и приезжайте. А можете и пешочком, очень полезно. Я в Ваши годы ходил на своих двоих», — ответил телезритель Лопатин. Делать нечего, Линяев сообщил открыткой время визита и, получив согласие, поехал принципиально трамваем. Он уже давно нарисовал себе образ обывателя, не затрудняющего себя работой мысли, привыкшего снимать с жизни пенки. Ему удовольствия подавай! Теперь этот тип, конечно, на пенсии, работал бы, некогда было бы заниматься дурью. По дороге, мотаясь в скрежещущем на рельсах трамвае, Линяев этой старой перечнице грозил: «Ну сейчас ты увидишь, какой я молодой! Ну я тебе покажу, какие они, истинные интересы общества!»
Лопатин жил в блочной пятиэтажке. На звонок Линяева вышел коренастый крепенький мужичок лет пятидесяти, а то и всего лишь сорока, облаченный в домашнюю куртку из мягкой уютной байки. На его хрящеватом носу сидело пенсне, предмет теперь уже антикварный.
— Здесь живет гражданин Лопатин? — официально осведомился Линяев.
— А вы товарищ Линяев? — ответил мужичок на вопрос вопросом.
Линяев мгновенно понял, что его надули, как малое дитя.
— А вы, выходит, Лопатин? — угадал он, словно бы подчиняясь игре, предложенной мужичком.
— Я, я! — радостно подтвердил мужичок. — Что? Не ожидали? — говорил он, закрывая дверь на замок. — Думали, Лопатин — этакая старая развалюха? А он еще в соку! Полон жизни! Не зря я вам писал: мне подавай веселье и без всяких там выкрутасов! А вы не сообразили, не сделали вывода.
— Но вы и представились таковым. Израненным ветераном, — напомнил Линяев, с трудом сдерживая возмущение.
— Ну, ну, не сердитесь, — благодушно призвал Лопатин. — Приди я к вам, вы бы навалились всем скопом! Попробовал бы я у вас открыть рот. А здесь мы на равных, один на один. Тактика, мой дорогой, тактика. У нас ведь с вами своего рода война!
— Война — мероприятие серьезное, — согласился Линяев. — На войне обман — военная хитрость. Вы, часом, не отставник?
— Я понял, куда вы клоните, — засмеялся Лопатин. — Вечный взводный Ванька? Нет, я не так-то прост. И в этом смысле вас ждет еще один сюрприз. Прошу, входите! — Он торжественно открыл дверь комнаты. — Не бойтесь!.. Ну как? — поинтересовался Лопатин после выдержанной паузы.
Да, тут было чему удивиться: вдоль стен стояли сотни книг, не чтива, а самых серьезных, черт побери! Их тисненые корешки так и бросались в глаза. Что ни книга, то раритет… Литература… Философия… Шопенгауэр, например. И старинной работы письменный стол — фигурная резьба! — и тот утопал в книгах. На видном месте, словно вызов, лежал том Эккермана «Разговоры с Гете».
— Выгодное помещение капитала? — усмехнулся Линяев.
— Все-то вы не угадываете! Снова ошибка! — возликовал Лопатин. — Не буду, не буду интриговать! Я скромный кандидат, филолог. — А сам, сукин сын, наслаждался эффектом, ну точно нежившийся на солнце кот.
— Ну и как теперь прикажете принимать ваши письма? Захотелось развлечься? — жестко спросил Линяев.
— Не угадываете, не угадываете. Холодно, как говорят, дети. Принимайте письма всерьез. Вы-то как считали? Мол, за письмами стоят невежество и темнота. Ан нет, самое что ни на есть вежество! Потому-то я вас и заманил, пусть, думаю, убедится сам. Так что присаживайтесь. — Лопатин указал на мягкое глубокое кресло, — и беседа у нас будет глубокой. У меня те-о-рия! Сейчас я вам ее изложу. Конечно, обратить вас в свою веру так вот, с ходу, мне вряд ли удастся. Но заронить зерно, маленькое семечко, возможно, сумею.
— Валяйте, — согласился Линяев, устало утопая в кресле. — Даю вам пятнадцать минут.
— Мне хватит, — заверил Лопатин. — Только, чур, не перебивать. Вопросы по окончании монолога. Идет? — и, получив утвердительный кивок из кресла, начал: — Вот это все, что привело вас в трепет, — он обвел широким жестом книжные шкафы, — все это уже отыграло свою роль, оно теперь человечеству помеха. То, что мы называем классикой, подняло гомо сапиенс на определенный духовный уровень и хватит! Дальше нельзя! Опасно! Все это. И то, что в Ленинке, в Москве. И в Лондоне, и в Париже. Пострашней ядерной угрозы.
«Ба, да он попросту спятил! Вот и ответ на загадку», — подумал Линяев и сказал, как говорят с больными:
— Не бойтесь. Мудрая доброта никогда не делает зла. А они добрые и мудрые. — Он обвел шкафы более широким жестом, рука-то у него была подлинней.
— И опять вы мимо. — На этот раз Лопатин был недоволен. — Уверены, я не в своем уме? А я абсолютно нормален. Могу даже предъявить справку. Как в воду смотрел, и для таких, как вы, специально обследовался в психдиспансере. Сейчас предъявлю. — Он направился к письменному столу.
— Незачем. Я верю, — сказал Линяев. — Но тогда, как говорили, извольте объясниться. Чем же классика опасна? Да что там! Страшна?
— Сейчас, — пообещал Лопатин. Он придвинул к Линяеву другое кресло, сел напротив, глаза в глаза. — Она развивает в человеке личность, его духовное «я»! Человек растет, как художник! — предупредил он свистящим шепотом, наклонясь к Линяеву, точно заговорщик.
— Ну и слава богу! — ответил Линяев, пожимая плечами.
— Тогда позвольте вопрос: что ждет человечество, если его большинство составят Львы Толстые и Рафаэли?
— Вопрос из жанра фантастики. Стоит ли его обсуждать? — Линяев демонстративно взглянул на часы.
— Не скажите — Лопатин отвел его руку с часами. — Вы недооцениваете воспитательной роли мастеров. От их духовного наследства расходятся волны, и недалеко то время, когда они поглотят всех!
— И что же все-таки в этом страшного? — повторил Линяев.
— А во что, скажите, превратится общество, если у каждого будет свой отдельный духовный мир? В сборище индивидуумов! Каждый — высокоразвитая личность. У каждого собственное мнение. Чувство достоинства. Попробуй таких организуй, прикажи. Вот тут-то и начнется анархия! Настоящая анархия, это вам не «цыпленок жареный, пареный» в тельняшке! Разгул личностей!.. Я уже это чувствую по себе, когда вижу своего завкафедрой. Да, он хороший организатор. Может прикрикнуть, заставить. Но в духовной жизни… Я по сравнению с ним Сократ. Я его не уважаю. Мне хочется ему перечить, даже если он прав. Он меня раздражает. Представляете, чем это чревато? А если я не удержусь?
— Что вы предлагаете? — холодно спросил Линяев. — Классику в костер?
— Вы совершенно безнадежны. Я не фашист. Те костры были глупостью. Ну и преступлением, конечно. Книги, ноты, живопись, те, что выше среднего уровня… средний уровень безвреден и даже необходим… После работы человеку и впрямь полезно развлечься. А классику следует постепенно незаметно изъять из об