— Пожалуйста!.. Пожалуйста!..
— Борисыч, ну как житуха? Мне без номерка, — сказал какой-то нахал, строя из себя знакомого.
Он протягивал без очереди плащ из иностранного материала. Плащ шуршал и радужно переливался, будто пленка нефти. А этот тип подмигивал, на что-то намекая. Но Борисыч терпеть не мог нахалов, отправил его в конец очереди и еще потом продержал в назидание.
Около шести заиграл оркестр, и кутерьма завертелась. Потом вышел где-то пропадавший администратор и сказал:
— Кворум полный. Геннадьич, ставь плотину.
— Это мы счас, — ответил Геннадьич и повесил табличку: «мест нет», словно отсек тех, кто еще не успел войти.
А в двери лезла новая мокрая публика, и Геннадьич начал стращать ее бородой. И народ, — ну точно малые дети, — торопливо попятился назад.
А дождик лил, войдя во вкус. Его монотонный шум прорывался над головами штурмующих. На улице зажгли фонари, и публика снаружи заблестела от воды, отражая электрический свет. Красотища была неописуемая. Борисыч глядел бы век, не отрываясь.
И в этот прекрасный момент через служебную дверь вошел уже знакомый милицейский старшина. Борисыч вспомнил о растоптав, будто весело шел и ни с того, ни с сего наткнулся на что-то. Но старшина тотчас вернул ему отличное настроение, сказав:
— Ошиблись вы, отцы. Трезв он, этот гражданин. Проверяли. Да, видно, нет худа без добра. С гостиницей ему помогли. Устроили на Тишинском рынке. Лопух он большой, ну и пожалели его.
«Вон как все обернулось! — удивленно обрадовался Борисыч. — Выходит, если б не я, ночевать на улице растоптаю?!»
И душе его стало и вовсе легко и празднично. Изумительный получился день!
Толпа за дверьми вздрогнула, забурлила, — кто-то взрывал ее внутри. Первые ряды разомкнулись, из плотных глубин вынырнула внучка Борисыча. Геннадьич оплошал, и Сашка пролезла под его рукой в вестибюль, но ей было этого мало. Того, что она очутилась в тепле и под крышей.
— Они со мной, — сказала она вызывающе и потянула за собой девчонку и двух длинноногих ребят.
Геннадьич посмотрел растерянно, а Борисыч пока не нашел что сказать. Между тем Сашкина компания, используя панику, начала стаскивать плащи. Наконец, Борисыч собрался с духом.
— Да как ты… — принялся он было за Сашку.
Но она оттащила его в сторону и зашипела.
— Не смей позорить всенародно! Что же нам — мокнуть на улице, да? Ты этого хочешь? А потом будет грипп с осложнением. Я стану глухой. Вот что нужно тебе? Чтобы я пропустила семестр в институте. Ты этого добиваешься? Да?
Борисыч думал медленно, и ей это было на руку. Она сама повесила плащи, а деду, уходя, показала кончик яркого языка.
Публика сразу загалдела, закричала на разные голоса:
— По блату пускаете, ха? За взятки, да?
— Граждане, это персонал, — нашелся, отбрил Геннадьич.
Борисыч почувствовал затылком чей-то напряженный взгляд. С той стороны окна, расплющив нос о стекло, на него уставился незнакомый человек. Встретившись с Борисычем глазами, он предъявил новенький рубль. Борисыч погрозил пальцем. Честно заработать он — пожалуйста, но взятки брать — увольте. Но тот не унимался, всевозможно искушая. Он вертел рублем так-этак. Всячески манил, словно перед ним был котенок.
Тогда Борисыч отвернулся спиной и стал думать о другом, гоня искушение прочь. И некстати подумал о левом колене. Оно заломило сразу, едва вспомнил о нем. Колено бы сразу помазать, но мазь, составленная женой, находилась дома — за тридевять земель. Ее бы иметь с собой, тогда бы нырь в туалет, натер и порядок, но изволь каждый день потаскай двухлитровую банку, а в меньшей таре, бабка говорит, нельзя. Пропадет вся сила и не будет итогов, утверждает благоверная.
«Дождь пошел, вот оно и заныло. От дождя», — догадался Борисыч и не без сожаления подумал, что так уж получается, что добро и зло ходят под ручку, прав милицейский старшина. Но уж ради дождя Борисыч был согласен терпеть и не это. Да и что колено по сравнению с таким замечательным дождем?
Наконец он нашел подходящие слова для внучки. «В твои-то годы я пас свиней, — скажет он Сашке, — а ты, понимаешь, с кавалерами в кафе».
Слегка прихрамывая на левую ногу, он пошел в зал и остановился у двери. Публика постепенно брала разгон, жужжала себе.
Среди этого разгула так и бросалось в глаза лицо Медведева, красным пятном. За столом скульптора, как всегда, сидели бородатые студенты. Геннадьич их не любил, и презрительно фыркал, когда они приходили. Он считал их выскочками из-за бороды, а те очень странно прозвали Геннадьича «битником». Что это означает — никто не знал в вестибюле, во всяком случае, Геннадьич пока еще никого не бил, да и не в том он пребывал возрасте, чтобы заниматься таким баловством.
Борисыч поискал взглядом внучку.
Сашка устроилась возле оркестра. Мест, в общем-то, не было, но официантки усадили ее вместе с компанией за служебный стол. Сашка с подругой лизали из ложечек мороженое, а их еще желторотые тонкие кавалеры важно отпивали черный кофе из чашек и, щурясь, курили дешевые сигареты.
Все Сашкины кавалеры вызывали у него чувство настороженности. Он считал, что молодые люди ужасно распустились, и все время ждал неминуемой беды.
«Ишь, целый день, наверное, в футбол гуляют, а теперь черное кофе пьют».
То, что они сосали черный кофе, — было ему совсем не понятно, и оттого вызывало подозрение.
После паузы заиграл оркестр, и Сашка пошла танцевать со своим кавалером. Кавалер взял ее за талию, и Борисыч невольно сказал: «Но-но». Сашка, видно, почуяв, глянула в его сторону. Борисыч отвел глаза, сделал вид, будто бы очень интересуется одной сердитой парочкой.
Полненькая женщина упрекала худого, плохо бритого мужчину, а тот хмуро молчал, только нервно дергал коленом. И дергал он, наверное, незаметно для себя в такт оркестру. Борисыч исподтишка, стесняясь, посмотрел на колено женщины. Оно виднелось из-под подола юбки в виде белого полумесяца, и тоже отбивало такт. Тогда Борисыч взглянул на свои ноги, они сами притоптывали под оркестр без его на то позволения…
— Папаша, с нами рюмочку, — окликнули люди, которых он видел впервые.
Он почти не пил и в выходные, может, полстакана в праздник, а на работе и вовсе ни-ни.
— Ни-ни, — так он и ответил им. — Я на службе!
Но один в очках не поленился, встал и подошел, покачиваясь. От него густо несло спиртным.
— Мы просим, батя, — сказал он, улыбаясь, а глаза его сквозь очки казались круглыми и выпуклыми.
— Ни в коем случае! — отрезал Борисыч, но ему льстила настойчивость этих людей. Уважают!
Ему кивали и другие, звали: «Борисыч, с нами посиди». Он казался себе всеобщим баловнем-любимцем. Все его ласкают, а он кокетничает, избегает, еще не с каждым сядет за стол.
Но что-то мешало празднику быть полным, что-то маленькое, незаметное, точившее внутри. Он вначале счел это беспокойством за внучку. Однако, слава богу, танцу пришел конец, и Сашка вернулась за стол живая и невредимая, а заноза по-прежнему тихонько сидела в груди.
Часам к десяти публика пошла по домам. И первым, поразив вестибюль, навострил лыжи скульптор Медведев. В зале еще гремел оркестр, еще горели все люстры, и кухня принимала заказы, а скульптор вышел трезвый, как стеклышко, и подал номерок.
— Что так? Андрей Васильевич, неужто это ты? — не поверил глазам Борисыч.
— Все! Хорошего понемножку, — ответил Медведев и, взяв из рук Борисыча плащ, протянул ему как бы взамен десять рублей одной красной купюрой.
Борисыч разом пришел в себя, с достоинством отвел руку с десяткой:
— Ни в коем случае!
— Ну, ну, Борисыч, великий день у меня. Очень важную работу закончил. Бери, бери, пока не передумал, — наступал Медведев на него.
— Все равно ни в коем, — твердо повторил Борисыч.
— Гордость, значит? — догадался Медведев. — Ну тогда внучке на гостинец возьми. Внучка у тебя, говорят?
— Это другое дело, — согласился Борисыч и, взяв червонец, сунул его в карман.
Медведев как бы подал пример, за ним домой потянулись остальные. Борисыч одевал уходящих и складывал гривенники в баночку. Когда появилась Сашка, он предупредил:
— Ну, погоди, стрекоза ты этакая, до дому. А теперь садись, дожидайся. И никаких провожатых. Вместе пойдем, вот что!
Говоря это, он следил искоса за очередным клиентом. Тот подошел навеселе, мурлыча песенку, протянул номерок и подставил руки для одежды, оттянул назад их, будто решил прыгнуть в речку. Борисыч напялил плащ на его негнувшиеся руки и сказал ласково:
— Вот и все. Носите на здоровьичко.
— А? — сказал клиент. — Ах, да, спасибо.
И пошел к зеркалу. Там он вертелся, вытянув шею, и все еще что-то напевал для себя приятное. От него пахло портвейном, а отсюда в зеркале его физиономия казалась кривой, словно одна половина съехала немного набекрень от удали.
— Сашка, — сказал Борисыч вбок, не отрываясь глазами от клиента, — Сашка, смотри: без меня ни шагу. Сядь в сторонке и сиди.
Клиент подозрительно долго вертелся перед зеркалом. «Ничего, этот просто у меня не уйдет», — уверенно решил Борисыч, и, ускоряя события, заговорил с клиентом сам:
— Погодка-то ничего.
— Погодка? — переспросил клиент.
— Погодка, — многозначительно повторил Борисыч.
Клиент перевел свой взгляд на Борисыча и будто что-то вспомнил.
— Ах, да, — сказал он и полез в карманы. — Погодка, говорите? — пробормотал он, достал монетку и, не глядя, протянул Борисычу.
— Благодарю, — сказал Борисыч, зажав кулак с монетой, из-за деликатности даже не посмотрел на ее стоимость.
— Не за что, — буркнул клиент и ушел.
Борисыч поднял кулак и разжал его: на ладони лежал двугривенный.
— Сашка! — строго позвал Борисыч.
Но пока он тут старался, ее и след простыл. Исчезла с кавалерами.
— Ну, погоди у меня, вертихвостка.
В одиннадцать еще держались там-сям последние завсегдатаи. Официантки ставили креслица на столы, а завсегдатаи еще балаганили, исчезая поштучно и так постепенно исчезли все.