Славяне. Этногенез и этническая история — страница 13 из 41

уголь (также и в германском); лит. sū̃odžiai (мн. ч.) - рус. сажа (также в германском и в кельтском); др.-прус. wutris - др.-рус. вътрь ‘кузнец’; лтш. kurikis ‘истопник, кочегар’ - *кърьць → др.-рус. кърчии (реконструкция М. Фасмера - 534, II, с. 341); лтш. krems - ст.-слав. кремы ‘кремень’; лит. maisas = дp.-pyc. мѢхъ ‘кузнечный мех’: лит. dumcius = др.-рус. дъмчи idem; лит. kujis = дp.-pyc. кыи ‘молот’ (ср. также лит. kujukas и рус. диал. киёк ‘молоток’). Этимологически на корневом и семантическом уровне сопоставимы укр. дуло и лит. dutnples (мн. ч.) ‘кузнечный мех’, серб.-хорв. cjeчиво и лит. pa-sék-elis ‘молот’13, лтш. kaldit ‘ковать’ и рус. церк.-слав. кладиво ‘молот’. Можно указать также на целый ряд балто-славянских изоглосс, относящихся к продукции кузнечного ремесла: лтш. sęks ‘серп’ - др.-рус. сѢчь ‘меч’; лтш. teslis - рус. тесло (также и в германском);14 др.-прус. dalptan ‘пробойник’ - рус. долото; лит. kerslas ‘долото, резец’ - рус. диал. чересло ‘плужный нож, резец’. Даже этот краткий перечень изоглосс из области литейного дела и кузнечного ремесла показывает, что почти полное совпадение названий металлов в балтийском и славянском ареале не является случайным. Оно свидетельствует об общности материальной культуры у балтов и славян, во всяком случае начиная с конца бронзового и на протяжении железного века, а также, по-видимому, и в более позднее время.


3 Именно так объясняет А. Мейе наличие общего кельто-германского и балто-славянского названия железа [238, c. 404]. 4 Ср. лтш. диал. muksu = musu и др. [446, с. 173], gurkste = gúrste = др-рус. ƨърсть. Менее правдоподобной представляется реконструкция áuksas < *auksas [55, II, с. 713], ибо авторы не проводят ни одного примера метатезы sk>ks в балтийских языках. 5 Наличие у др.-греч. χαλχη и метатезной формы χαλχη значений 'пурпур', 'вид цветка', а также др.-греч. χαλχηδων 'халцедон' (камень преимущественно красного цвета) говорит в пользу цветового происхождения греческого названия меди χαλχη (ср. 461, 462, с. 3) и против сопоставления этого слова с этионимом χαλχη 'халибы' (Иванов 1983, 68). Последний связан лишь с греческим названием стали χαλχφ, -υβος (χαλχβτχος στδηνρος 'халибское железо') 6 Этимоном здесь мог служить корень со значением 'твердый' (ср. рус. желвак). В словообразовательном плане показательны производные с параллельными суффиксами: рус. железо - пол. zeliwo 'чугун' и рус. железа - рус. диал. железо = рус. диал. желва. 7 Подробнее [286, с. 18 сл.]; [287, с. 87 сл.] 8 Здесь правда речь идёт о сварке железа. О трудностях, связаннох с его варкой, ср.: "Лучше бы мы желѢзо варити, нежели со злою женою быти" [Сл. Дан. Зат., 69]. 9 В диалектах литовского языка насчитывается около ста (!) прилагательных на -us, имеющих соответствия в славянских языках в виде прилагательных на *-ūkū: varús - варкий, ė́dús - Ѣдкій, lavús - ловкий, серб.-хорв. бодак - лит. badús и мн. др. Подробнее об этих балто-славянских образованиях см. [288]. 10 О неприемлемости этимологии В. И. Абаев, связывавшего ст.-слав. мѢдь с названием страны Мидия (др.-перс. Mãda), см. [287, c. 109 сл.]. 11 См. [492, с. 277 сл.]. Ср. также чередование au/ũ в суффиксальной части слова: лит. gẽležaunes = gẽležunes (мн. число) воспаление желез горла (у лошадей). 12 Лат. radius 'медняк' - заимствованный из какого-то, видимо, индоевропейского языка. Исконно латинским является ruber 'красный', италийским заимствованием - rũfus 'рыжий'. 13 Ф. Шпехт сопоставил словообразовательно-этимологическом плане слав. sėčivo 'топор; молот' с лат. secivum 'кусок жертвенного пирога' [494, c. 150]. О. Н. Трубачёв хочет видеть здесь ремесленную терминологическую изоглоссу [383, с. 151, 363, 392]. 14 В стороне остаються лат. tёlum 'копьё, дротик' и tёla 'ткань', которые О. Н. Трубачёв также относит к числу славяно-литинских терминологических изоглосс, причём из области ремесленной лексики, относящийся к обработке дерева [383, с. 152, 392].


А. И. Зайцев. Реки индоевропейской прародины


Древнегреческое прилагательное διτπετης встречающееся впервые у Гомера, было не вполне понятно грекам уже в классическую эпоху и привлекло к себе пристальное внимание древнегреческой филологии. В дошедших до нах следах работы александрийских грамматиков обнаруживаются прежде всего колебания относительно самой формы слова: Зенодор защищал вместо διτπετης чтение διειπετης [468, I, с. 547; Schol. Od. IV; 477]. Однако чтение это можно объяснить, как это и сделал Ф. Сольмсен [493, с. 162; ср.: 426, с. 101; 448, с. 392], только как результат вторичного распространения формы дательного падежа ед. ч. в первом элементе сложного слова на такие композиты, в которых этот дательный падеж не имеет смысла. Гораздо естественнее считать, что Зенодор своим чтением просто пытался избавиться от непонятной ему долготы I, возникшей на самом деле в результате метрического удлинения. Аналогичным образом возникло, очевидно, и чтение διειπετη, которое мы находим в папирусном фрагменте "Игсипилы" Еврипида [524, fr. I, col. IV, 31], вне зависимости от того, принадлежит ли оно самому Еврипиду или появилось при переписке текста. Что же касается смысла, слово это объясняли как χαταρρους προαλης ‘стекающий вниз’ [468, Schol. Gen. II. XVII, 263], с другой стороны, как διαφαυης διαυγης ‘прозрачный’ [468; Schol. Od., IV 477], еще иначе как διαπευασμενος ‘распростертый’ (Scol. Gen. II. XVII 263; Hesych. 6 1784 Latte) и, наконец, как απο Διος ‘упавший от Зевса’, т. е. происходящий от посылаемого Зевсом дождя (Schol. А. II. XVI 174; Schol. Gen. II. XXI 268; Schol. Gen. II. XVII 263; Schol. В II. XVII 263; Eustath. 1053, 7ff.; 1505, 58 ff.). Однако все эти объяснения представляют собой явным образом лишь догадки, опирающиеся на контекст, либо, в последнем случае, также и на предполагаемую этимологию слова. Надо сказать, что именно последнее объяснение, ('упавший от Зевса') принималось до недавнего времени и современной лингвистикой [488, с. 238; 447, с. 63; 493, с. 163; 426, с. 101; 439, с. 426; 465, с. 311; 448, с. 392]. Тем не менее необъяснимость формы дательного падежа единственного числа в первом элементе сложного слова διιπετης заставила искать иные объяснения. Однако те из них, которые отрывают διι- от индоевропейского корня *deiu-/*diu-, представляются неприемлемыми. Одна из таких попыток, предпринятая Карлом Гофманом и Гельмутом Гумбахом, связывает διτ-Предложение М. Трея объяснить первый элемент διιπετης как восходящий к наречию δια (Трей опирается на чтение διαιπετης в папирусе Алкмана fr. 3 Page) убедительно опровергается рассмотревшим весь материал Рюдигером Шмиттом [487, с. 226-236; ср. 438, с. 80]. В итоге представляется, что наиболее вероятным является объяснение διτ -<*διι-, предложенное индологом Генрихом Людерсом, согласно которому исходной формой первого элемента была форма локатива единственного числа *diṷi, где затем выпало интервокальное , а второе i подверглось в гексаметре метрическому удлинению, и следовательно, первоначальным значением было не ‘с неба’ или ‘от Зевса (бога неба)’, а только ‘на небе’, ‘по небу’ [466, 2, с. 677-679; 467, с. 11]. С другой стороны, тщательный анализ всей совокупности древнегреческих сложных прилагательных на -πετηζ, который предпринял П. Шантрен, привел его к убедительному выводу, что διιπετης, как и некоторые другие, засвидетельствованные со времен Гомера прилагательные этого типа, имеет второй элемент, связанный с глаголом πετηομα ‘летать’, а не с πιπτω ‘падать’ [439, с. 80-83]. Таким образом, первоначальное значение этого прилагательного должно было быть ‘летящий по небу’, так что употребление его именно в этом значении в применении к птицам в гомеровском гимне к Афродите (Hymn. Horn. V 4), очевидно, весьма архаично и восходит к первоначальному значению этого слова. В свете этого наблюдения получает особое значение сделанное Г. Людерсом сопоставление древнегреческого διιπετης с текстом из Риг-Веды (II 28, 4) [466, I, с. 146]: prá sim ãdityó asrjad vidhartán rtám sfndhavo várunasya yanli ná srãmyanti ná vi mucanty eté váyo ná paptũ raghuyá párijman (Букв.: Адитья отослал (их: т. е. реки) разделенными; (Эти) реки идут по закону Варуны, Они не устают и не расслабляются, Как птица летают, быстро двигаясь по кругу). Речь здесь явно идет о реках, текущих по небу, причем они сравниваются с птицами. Таким образом, ведийский текст заключает в себе параллель и к διιπετης гомеровских поэм, где реки характеризуются эпитетом, который первоначально означал летящий по небу, и к διιπετης гимна к Афродите, где это прилагательное прямо характеризует летающих по небу птиц. Едва ли можно предполагать здесь параллельное развитие, так что предложенная Людерсом реконструкция праиндоевропейского представления о небесных реках [487, с. 221-236] получает теперь дополнительное подтверждение. Мы можем, однако, сделать, как кажется, еще шаг вперед διιπετης у Гомера является всегда эпитетом вполне реальных рек - Сперхея (II. XVI 174; XVII 263), Скамандра (II. XXI 268, 326) или Нила (Od. IV 477, 581; VII 284), хотя первоначальное значение этого эпитета и параллель из Риг-Веды указывают на небесные реки. Самым естественным объяснением такого развития было бы исходное представление о том, что реальные, земные реки в то же время, скажем, в своем верхнем течении, текут по небу. Тогда встает вопрос, где, в каких условиях могло естественнее всего зародиться представление о таких реках. Нам кажется, что наиболее естественной ситуацией для возникновения такого представления была бы жизнь на берегах крупных, многоводных рек, непонятно откуда текущих, не получающих заметного дополнительного количества воды ни от дождей, ни из впадающих в них притоков: Очевидно, что из обсуждаемых в науке гипотез относительно прародины индоевропейцев лучше всего согласуется с таким представлением о реках